Монастырь
Шрифт:
Кто хочет с нами знаться, не должен сам дрожать,
Ни трус, ни грубый олух не смогут нас понять!
Тот ветер, что примчал меня, в Египет возвратится,
И облако со мною в Аравию умчится…
Уж облако отплыло, вздыхает ветерок:
Закатный час уж близок, а путь еще далек.
Изумление, охватившее Хэлберта, уступило место решимости, и он смог кое-как
— Именем бога заклинаю тебя, кто ты?
Ответ прозвучал в иной мелодии и в другом ритме:
Кто я — не могу сказать,
Кто я — ты не должен знать!
То ли с неба, то ль из ада,
То ли горе, то ль отрада,
Я все то, что бы могло
Дать тебе добро иль зло.
Ни создание земное,
Ни видение ночное,
В тьме полей, над мглой болот
Я свершаю свой полет.
От волшебного потока
Вихрь несет меня далеко…
Зыблется в душе моей
Отблеск всех людских страстей;
И во мне их душ движенье,
Как в зеркальном отраженье.
Зыбким призрачным лучом
Мчусь я меж добром и злом.
Счастьем неземным владея:
Век наш в десять раз длиннее.
Род людской счастливей нас,
Нет надежд нам в смертный час:
Им настанет пробужденье,
Нам — навек уничтоженье.
Вот что я могу сказать,
Вот что можешь ты узнать.
Белая дама остановилась, как бы выжидая ответа. Но пока Хэлберт медлил, не зная, как начать, видение стало постепенно блекнуть, становясь все более и более бестелесным. Правильно угадав в этом признак его скорого исчезновения, Хэлберт принудил себя наконец выговорить:
— Леди, когда я видел тебя в ущелье и ты вернула нам черную книгу Мэри Эвенел, ты сказала, что в один прекрасный день я научусь читать ее.
Белая дама ответила:
— Я заклинанье творю, чтоб ты мог
Найти меня там, где волшебный поток.
Но цапля и сокол тебе милее,
Чем тайны, которыми я владею.
Тебе милее копье и меч,
Чем строки псалмов и священная речь.
Тебе милей на оленя охота,
А чтенье тебе — не под силу работа.
По мшистым лесам ты бесстрашно идешь,
И ты презираешь дворян и вельмож.
—
По мере того как он произносил эти слова, образ Белой дамы становился все более зримым и наконец сделался таким же явственным, как вначале. Бесформенная и бесцветная тень снова приняла черты почти телесной реальности, хотя краски ее были менее ярки, а контур фигуры менее отчетлив и определенен — так по крайней мере казалось Хэлберту, — чем у кого-либо из простых смертных.
— Исполнишь ли ты мое желание, прекрасная леди, — вопросил он, — и дашь ли ты в мое распоряжение священную книгу, которую Мэри Эвенел так часто оплакивала?
Белая дама отвечала:
Ты трус — тебя я упрекала,
В лентяя веры было мало.
Вернулся ночью ты, так знай:
Спи на дворе, иль дверь ломай!
Лилось к тебе звезды сиянье,
Теперь слабей ее влиянье…
Лишь доблесть да упорный труд
Удачу вновь тебе вернут.
— Если я и был лентяем, — возразил юноша, — то теперь, ты увидишь, я буду стараться с лихвой все наверстать. Еще недавно совсем другие мысли были у меня на уме, другие чувства волновали мое сердце, но отныне, клянусь небом, все мое время будет посвящено серьезным занятиям. За один сегодняшний день я точно пережил годы. Я пришел сюда мальчиком, я вернусь мужчиной, я смогу говорить не только с людьми, но со всеми нездешними существами, которые по божьему соизволению передо мной предстанут. Я узнаю, что содержит в себе эта таинственная книга, я узнаю, почему леди Эвенел так ее любила, и почему монахи так ее боялись и хотели украсть, и почему ты дважды спасала ее из их рук. Что за тайна заключается в ней? Скажи, заклинаю тебя!
Белая дама, с видом необыкновенно печальным и торжественным, наклонила голову, скрестила руки на груди и отвечала:
Здесь, в этой книге роковой,
Источник тайны вековой.
Тот в жизни обретает счастье,
Кому дано всевышней властью
Ее с надеждою читать,
Замки ломать и в путь дерзать.
Но проклят тот, в ком это чтенье
Родит сомненье иль презренье.
— Дай мне эту книгу, миледи, — попросил юноша. — Меня называют лентяем, меня считают тупицей, но на этот раз у меня хватит терпения, а с божьей помощью, и рассудка, чтобы ее понять. Отдай мне ее.
Видение снова отвечало:
В бездне, в темной глубине
Книгу скрыть досталось мне.
Огонь небес там ввысь стремится
И музыка небес струится…
Священный тот залог