Монаший капюшон

Питерс Эллис

— Хотя порой он немного оттаивает, — рассказывал Марк, сидя на лавке в сарайчике Кадфаэля, болтая ногами и помешивая мазь — Навряд ли он такой уж нелюдим — видно, у него камень на сердце. Теперь, когда я с ним здороваюсь, он, бывает, и улыбнется в ответ, но никогда не остановится, чтобы поговорить.

— Так ему же работать надо, — пояснил Кадфаэль, — наверное, его хозяину нелегко угодить.

— Я слыхал, что с тех пор, как они переехали, он чувствует себя неважно, — заметил Марк, — я хозяина имею в виду. Вроде бы и не захворал, а все ему немило, даже аппетит потерял.

— Такое, — согласился Кадфаэль, — могло бы приключиться

и со мной, если бы у меня не осталось другого дела, как сидеть дома, хандрить да размышлять, уж не совершил ли я глупость, расставшись на старости лет со своей землей. Одно дело мечтать о жизни без забот и хлопот, а на поверку может оказаться, что радости тут мало.

— Там у них еще девушка есть в услужении, — сообщил Марк, — и прехорошенькая. Ты ее видел?

— Нет, не видел. И тебе, паренек, при виде женщины следовало бы опускать очи долу. Так говоришь, хорошенькая?

— И даже очень. Не слишком высокая, кругленькая, личико белое, волосы золотистые, густые, а глаза черные. Представляешь, как это красиво: золотистые волосы и черные глаза. Вчера она приходила на конюшню с каким-то поручением для Эльфрика. Так ты бы видел, как он потом смотрел ей вслед. Может быть, это из-за нее он такой смурной.

Вполне возможно, подумал Кадфаэль. Разве свободная девушка обратит внимание на жалкого виллана? А здесь, в аббатстве, они живут бок о бок, вместе хлопочут по дому и видятся гораздо чаще, чем в Малийли.

Вслух же, обращаясь к Марку, он сказал:

— Смотри, как бы у тебя самого из-за нее неприятностей не было. Неровен час, брат Жером или приор Роберт углядят, как ты на нее таращишься. Если уж задумал поглазеть на красивую девицу, так делай это украдкой. Не забывай, что нынче у нас не то, что при Хериберте.

— О, я очень осторожен! — улыбнулся Марк.

Похоже, предостережение Кадфаэля парнишку ничуть не напугало. Да и то сказать, от кого, как не от своего старшего товарища, почерпнул он некоторые, не вполне ортодоксальные, представления о том, что позволительно, а что нет? Сам Кадфаэль не испытывал особых сомнений насчет приверженности Марка избранной духовной стезе. Конечно, если бы не смутные времена, было бы не худо отправить паренька в Оксфорд, на ученье. Но даже если такой случай и не представится, Марк все равно кончит тем, что примет сан и станет священником, причем хорошим священником, который понимает, что Господь не напрасно сотворил женщин. И хотя в обитель Марк попал не по своей воле, здесь он нашел свое истинное призвание. Не каждому в жизни так везет.

Стоял пасмурный день, когда Эльфрик заглянул в сарай и попросил у Кадфаэля немного сушеной мяты.

— Хозяйка хочет приготовить для господина мятный напиток, — пояснил он, — это от сердца помогает.

— Говорят, твоему господину нездоровится и он в скверном расположении духа, — сказал Кадфаэль, шурша льняными мешочками с травами, распространявшими пряное благоухание.

Эльфрик с удовольствием вдохнул сладкий аромат — даже в неярком свете видно было, как смягчилось его обычно настороженное лицо.

— Телесными-то недугами он не страдает, это у него скорее от дурного настроения. Возьмет себя в руки, и все с ним будет в порядке. С родней у него нелады, — сообщил Эльфрик, проникаясь к монаху неожиданным доверием.

— Небось всем вам нелегко приходится, даже хозяйке, — промолвил Кадфаэль.

— Она делает все,

что положено доброй жене, и ему не в чем ее упрекнуть, но он в разладе со всеми, даже с самим собой. Он все ждал, что сын к нему вернется, повинится и получит свое наследство, а тот и не подумал, — вот господин и серчает.

Кадфаэль удивленно обернулся к нему:

— Ты хочешь сказать, что он передал свой манор аббатству в обход этого юноши? Но по закону он не мог этого сделать. Ни один монастырь не принял бы такой вклад без согласия наследника.

Эльфрик покачал головой и пожал плечами:

— Это не родной его сын. Он сын его жены, от ее первого брака, и потому не может претендовать на наследство. Правда, господин составил было завещание, в котором объявил его наследником, но нынешнее соглашение с аббатством свело это завещание на нет, или сведет, когда грамота будет скреплена печатью и заверена подписями свидетелей. Так что по закону паренек ни на что рассчитывать не может. Рассорился с отчимом и теперь останется без обещанного манора — вот и весь сказ.

— Да чем же он заслужил такую немилость? — спросил Кадфаэль.

В ответ Эльфрик неодобрительно поежился. Он хоть и казался худощавым, но Кадфаэль заметил, что плечи у него широкие и крепкие.

— Паренек молод да своеволен, а господин мой стар и раздражителен, не привык, чтобы ему перечили. Ну и мальчонка ему под стать, коли упрется — с места его не сдвинешь.

— И что же с ним нынче сталось? Я слышал, что вы в доме вчетвером живете.

— Ну, малец кланяться не станет, все одно что и мой господин. Он удрал из дому и теперь живет с семьей своей замужней сестры да учится там ремеслу. До последнего времени господин все надеялся, что тот прибежит, поджав хвост, да только зря. И не дождется он этого, помяни мое слово.

Кадфаэль подумал, что из-за всей этой истории больше всех страдает мать лишенного наследства юноши, и посочувствовал женщине, которой приходится разрываться между двумя близкими людьми. А старик, может быть, уже и жалеет, что в сердцах принял такое решение. Монах вздохнул и вручил Эльфрику пучок мяты: высушенные на летнем солнышке стебельки не утратили ни своей формы, ни цвета, и сохранили зелень, почти как свежая мята.

— Твоей хозяйке надо будет самой их измельчить. Когда траву сушишь целиком, лучше сохраняется аромат. Если ей еще потребуется, дай мне знать, и я для нее накрошу, но сейчас не стоит заставлять ее ждать. Может, твоей хозяйке удастся потрафить мужу, а это и ему, и ей будет на пользу. И тебе, кстати, тоже — добавил Кадфаэль и легонько похлопал Эльфрика по плечу.

Худощавое лицо парня дрогнуло, и по нему как будто скользнула улыбка, но улыбка горестная и безнадежная.

— Вечно вилланы — козлы отпущения, — неожиданно вырвалось у него. Торопливо поблагодарив монаха, Эльфрик устремился к выходу.

С приближением Рождества многие шрусберийские купцы и владельцы окрестных маноров начали вспоминать о душе и, желая замолить грехи и показать себя добрыми христианами, не входя в большие расходы, делали обители скромные подношения. Оттого-то под Рождество обычно скудный монашеский стол скрашивали редкие лакомства — мясо и дичь. Братьям перепадали и медовые пироги, и сушеные фрукты, и цыплята, а то и олений окорок. Благодаря этому святой праздник превращался чуть ли не в пиршество, и монахи не видели в этом большого греха.