Монах
Шрифт:
— Да-да, конечно, сейчас разбужу! — Алена побежала к фургону, и оттуда послышался ее голос: — Дочка, вставай! Вставай! Завтракать будем! Ох ты… потягушки! Идем скорее, умоешься, пописаешь и кушать будешь. Пошли, пошли!
Через несколько минут Алена появилась из-за борта повозки, вылезла из фургона и приняла на руки девочку.
Это было прелестнейшее создание — с кудряшками, с пухлым розовым лицом, чистенькая и красивая, как с картинки в детской книжке.
Федор усмехнулся: «Мамкина радость… и папкина — тоже. Я бы не отказался, чтобы у меня была
— Мама, а где мы? Мне снилось, что собачка меня унесла… А кто этот дядя?
— Тсс… это хороший дядя, дядя Федор его звать. Он нас на лошадках покатает! Хочешь на лошадках покататься?
— Хочу… а еще писать хочу!
Федор усмехнулся в усы и пошел ловить лошадей, бросив на ходу:
— Завтракайте и собирайте тут все. Сейчас уезжаем.
Лошади разбрелись далеко друг от друга по лугу и совершенно не желали вновь залезать в упряжку, поэтому вскоре воздух огласился крепкой руганью, впрочем, Федор тут же вспомнил о присутствии маленького существа в сарафанчике и прикусил язык — негоже девчонке в таком возрасте узнавать название частей тела и процессов, происходящих со взрослыми и некоторыми упрямыми животинами из породы лошадиных шлюх!
Наконец лошади были запряжены, вещи уложены — в фургоне расчистили место для Андрея, выстелив одеялами дно повозки.
Федор озабоченно посмотрел на друга — как бы раны не открылись, перетащить его в фургон безболезненно и без последствий вряд ли удастся. Федор не был слабаком, но одно дело поднять груз — мешок или бочку весом восемьдесят килограммов, и другое — больного человека, который не держится на ногах, да еще и хрупок, как стекло, со своими ранами, в любой момент норовящими открыться.
— Давай так, Алена: я беру его за плечи, а ты за ноги, доносим до фургона, я перехватываю, а ты залезай в повозку и принимай его там. Перевалим на дно, ну а потом уже уложим как следует. Поняла?
— Ага! Ты не бойся, я сильная! Видишь, какие мышцы! Еще и с мужиками поспорю в силе! — Алена согнула руку в локте и показала, какие у нее «здоровенные» мускулы.
Федор ухмыльнулся. Нравилась ему эта баба — ни нытья, ни соплей, решительная, умелая, здравомыслящая, да притом красавица — ну не мечта ли мужика?
При свете он хорошо ее рассмотрел — вчера-то было некогда. Алена уже переоделась в свой простенький сарафан, сидевший на ней так, как будто он был не обычной деревенской одеждой, а платьем от лучших портных, — твердая грудь, не испорченная даже кормлением ребенка, рвала сарафан впереди, а сзади упругие бедра распирали простенькую одежду, невольно притягивая взгляд Федора, хотя он честно пытался его отвести.
«Не зря к ней все время пытались приставать в деревне!» — усмехнулся Федор и, отбросив лишние мысли, сосредоточился на погрузке раненого.
Он и Алена с трудом подняли потяжелевшего Андрея — почему-то люди в бессознательном состоянии или мертвые становятся необычайно тяжелыми, как будто из них уходит душа, наделяющая тело жизнью,
Федор напрасно опасался, что раны Андрея откроются — наложенные им накануне швы хорошо держали края ран, выступившие кое-где капельки сукровицы не в счет. «Хорошая работа, — с удовольствием подумал он. — Я бы мог быть военным лекарем — эти коновалы отличаются от меня только тем, что меньше могут выпить, а так я не хуже них обрабатываю раны. Вот стану хилым, открою лекарский пункт и буду зарабатывать вправлением костей и зашиванием ран!»
Приняв на себя весь вес раненого, он крякнул от натуги, но удержал его тело, напрягшись, приподнял и положил на край повозки.
— Придержи, Ален, щас я!
Запрыгнул в повозку, и вскоре Андрей лежал в глубине фургона, накрытый одеялами, а еще через пять минут они уже ехали по лесной дороге, уворачиваясь от нависающих еловых лап.
«Как бы брезент не порвать! — с неудовольствием подумал Федор и подстегнул лошадей, ходко бегущих после отдыха на жирных луговых травах. — Если все пойдет нормально, после обеда будем в городе.»
— Нравятся лошадки? Видишь как — цок-цок-цок — бегут! Лошадки! Дядя Федор правит, и бегу-у-ут лошадки!
Алена, сидя на облучке рядом с Федором, ворковала с дочерью, прижав ее к себе и счастливыми глазами глядя на проплывающий лес, дорогу, бегущую под колеса фургона, и вдыхая крепкий запах конского пота, идущий от сытых, здоровых лошадей. Конь слева, мерин по кличке Сивый, опасливо покосился глазом на Федора и запрядал ушами, когда тот показал ему хлыст:
— Видишь? Видишь, скотина? По тебе плачет! Будешь живот надувать? Будешь нога за ногу ходить? У-у-у… скотина!
Алена фыркнула:
— Думаешь, он тебя понимает?
— А то! — рассмеялся Федор. — Видала, как ушами водит? Знает, скотина, что хулиганил! Ленивая животина!
— Не ругайся на лошадку! — возмутилась Настена. — Нельзя на лошадку ругаться, она хорошая!
— Ладно, не буду, — усмехнулся Федор, и вдруг улыбка сползла с его лица. — Алена, прячь девочку. Нас встречают.
Он придержал лошадей и пристально посмотрел вперед — навстречу им ехали верховые, четверо или пятеро, и Федор застонал про себя: «Ну как Андрюхи не хватает! Мы бы с ним сейчас их враз расчихвостили! Так, без паники! Это, скорее всего, не профессиональные военные, а какие-то крестьяне, а я не селянин, а старый вояка, до которого им как до неба пешком! Моя сабля тут, Андрюхина тоже рядом — хрен вам, глубоко неуважаемые, не возьмете!»
— Алена, на всякий случай уложи Настену на пол, бери лук и иди сюда. Без команды не стреляй. Поняла?
— Поняла! — Плотно сжав губы, она решительно потянула лук и приготовила колчан со стрелами.
— Я буду разговаривать. Ты молчи. Узнаешь кого-нибудь из них? Впрочем, чего я спрашиваю, морду старосты за версту видать. Готовься!
Всадники подъехали на расстояние десяти метров от фургона и остановились, Федор тоже придержал лошадей и громко спросил:
— Чего хотели? Уступите дорогу, нам некогда!