Мон-Ревеш
Шрифт:
— Нет, нет, — говорил он, — вы плохо объяснились и плохо друг друга поняли. Ты неправильно взялся за это дело. Может быть, ты обидел его своим обычным для художника презрением к его богатству? Ему показалось, что ты приносишь себя в жертву, и его гордость возмутилась.
— В таком случае он должен был бы предложить мне дуэль. Я знаю, что он храбр; к тому же, хоть он и отец семейства, он почти так же молод, как я. Между тем я все еще его жду; право же, по-моему, он немножко сумасшедший. Бедной Эвелине было от кого это унаследовать.
— Нет, Дютертр не сумасшедший; я знаю, что
— Мой дорогой де Сож, ты лучший из всех друзей, какие у меня были, и я не могу простить себе, что недостаточно ценил тебя раньше. Поверь, я тебе глубоко благодарен, но знай — я боюсь твоего рвения и не хотел бы…
Пронзительный крик, раздавшийся где-то за стенами замка, перебил Тьерре; собеседники посмотрели друг на друга, прислушиваясь и спрашивая себя, не почудилось ли им это.
— Э, да уж не штучки ли это все той же дамы в маске? — сказал Флавьен, вставая с места и беря светильник. — Кто-то звал на помощь, это вне всякого сомнения.
— Нет, — сказал Тьерре, — это крик боли, что-то случилось, и, может быть, ближе от нас, чем кажется.
Они вышли из гостиной и направились к необитаемым комнатам, выходившим на фасадную сторону замка, потому что им казалось, что крик донесся оттуда. Тьерре, быть может, ведомый смутным инстинктом, хоть он и был за сто верст от того, чтобы предчувствовать истину, вошел в часовню и увидел на полу неподвижно распростертое тело.
— Так! Вор сломал себе шею, свалившись с высоты! — сказал он, измеряя взглядом расстояние от окна до пола, составлявшее девять футов.
— Мертв? — спросил Флавьен с той спокойной небрежностью, с какой относился ко всем событиям действительной жизни.
— Это ребенок, — сказал Тьерре, подходя к маленькому крестьянину, лица которого не было видно, ибо оно было повернуто к стене; но, подняв широкополую шляпу, скрывавшую это лицо, он, в свою очередь, пронзительно вскрикнул, увидев белокурые волосы и бледное лицо потерявшей сознание Эвелины. Они перенесли ее в гостиную, где она пришла в себя, с удивленным видом посмотрела вокруг, узнала Тьерре и улыбнулась.
— Вот видите, чему вы меня подвергаете! — сказала она. — Я расшиблась. И все ваша жестокая обидчивость! Еще одна размолвка — и я убьюсь насмерть.
Сказав это, она увидела Флавьена, которого сначала не заметила. Бледность ее сменилась краской смущения, и она закрыла лицо руками с целомудренным испугом, растрогавшим Флавьена, ибо он опять увидел робкую женщину в предприимчивой героине.
— Не сомневайтесь в моей порядочности, скромности, участии к вам, — сказал он. — Успокойтесь, мадемуазель, но, ради бога, скажите нам, вы ничего себе не повредили?
Тьерре не мог говорить; задыхаясь от испуга, благодарности и гнева, которые боролись в его душе, он не знал, следует ли ему ее проклинать или благодарить на коленях; но больше
— Да, да, — сказал он наконец, трогая ее руки и плечи с тревогой, которая отводила всякую мысль о какой бы то ни было непочтительности, — вам, наверно, очень больно; ну, скажите, скажите скорее! Что с вами случилось?
— Право же, ничего, — сказала Эвелина, — просто у меня онемела нога; я ведь не упала, я просто спрыгнула, но там оказалось выше, чем я думала, и я испугалась.
— Но как вы сюда вошли? Что это за новое безумие? — сказал Тьерре, ободренный, но еще не успокоившийся.
— И вы еще меня спрашиваете! — сказала Эвелина с горьким упреком.
Флавьен увидел, что им необходимо объясниться, и из скромности потихоньку отошел в сторону, но Эвелина окликнула его.
— Господин де Сож, раз уж по воле провидения я вас тут встретила, окажите мне большую услугу: останьтесь с нами. Какими бы скучными ни были ссоры жениха и невесты, когда они оба одинаково безрассудны, примите на себя это бремя. Вы его друг; будьте и моим тоже. Будьте моим свидетелем, судьей, советчиком и, в случае надобности, адвокатом, прошу вас.
Флавьен, вернувшийся обратно при этих ласковых словах, почувствовал прилив дружеского расположения к Эвелине.
— С большой охотой! — сказал он. — Я ведь и вернулся сюда для того, чтобы вразумить этого скептика и помочь вашему соединению. Но прежде всего, милая барышня, выпейте что-нибудь, настойки флердоранжа, или эфира, или чего-нибудь в этом роде. Что принимают от падения, Тьерре? Она ведь бледна как смерть, бедная девочка. Нет ли здесь какого-нибудь лекарства на этот случай? Поищи, пожалуйста!
Тьерре открыл шкатулку с лекарствами, принадлежавшую канониссе, и достал оттуда нюхательные соли, которые в самом деле помогли Эвелине. Девушка рассказала, что с ней случилось. Все то, что она наблюдала издали, вблизи выглядело куда менее надежно. Осыпь была недостаточно высока; напротив, лестница оказалась гораздо длиннее, чем думала Эвелина. Но даже опасность расшибиться насмерть не заставила ее отступить, и, если не считать того, что кораблекрушение настигло ее в самом порту, она благополучно добралась до окна часовни. Но тут, когда лестницы уже не было у нее под ногами, она почувствовала головокружение; собрав последние силы, она протиснулась через амбразуру окна и соскочила вниз, не разобрав, какая тут высота. Ей удалось ловко спрыгнуть на ноги, и свой обморок она приписывала испугу и неожиданности — окно оказалось гораздо дальше от земли, чем она ожидала.
— Я даже не знала, что вскрикнула, — сказала она, — по-моему, я потеряла сознание до того, как упала.
— Но как же в таком случае вы знаете, что спрыгнули на ноги? — спросил Тьерре.
— Мне кажется, я почувствовала страшную боль в ногах и тогда упала, больше ничего не ощущая и не помня, где нахожусь.
— Однако вам следовало бы проверить, — сказал Флавьен, — не поранены ли у вас ноги.
— Нет, нет, просто я окоченела и устала; позвольте мне минутку не шевелиться, и я отправлюсь в путь, потому что сейчас уже поздно, а я должна вернуться до света.