Молодые львы

Шоу Ирвин

– Майкл, – сказал он, – достаньте-ка наш сухой паек.

Майкл вышел на улицу, радуясь солнечному свету и свежему воздуху, и достал из джипа коробку с продуктами. Возвратившись в церковь, он остановился, ища глазами Пейвона. Пока он стоял, держа в руках картонную коробку, к нему подбежал мальчик лет семи с нечесаной копной волос и, застенчиво улыбаясь, заговорил просящим и в то же время дерзким голосом:

– Сигарет, сигарет для папы.

Майкл полез в карман. Но тут подбежала коренастая женщина лет шестидесяти и схватила мальчика за плечи.

– Нет, не надо, – сказала она Майклу. – Не надо. Не давайте ему сигарет. – Она повернулась к мальчишке

и сердито, как это делают все бабушки, начала его журить: – Ты что, хочешь совсем зачахнуть и перестать расти?

В эту минуту на соседней улице разорвался снаряд, и Майкл не расслышал ответа мальчишки. Тот вырвался из цепких рук бабушки и вприпрыжку побежал между рядами лежащих на полу стариков и старух.

Бабушка покачала головой.

– Сумасшедшие, – сказала она Майклу. – За эти дни они совсем одичали.

Она степенно поклонилась и отошла прочь.

Майкл увидел Пейвона: сидя на корточках, он разговаривал с девочкой и ее братом. Майкл улыбаясь направился к ним. Пейвон отдал девочке коробку с сухим пайком и нежно поцеловал ее в лоб. Двое ребятишек с серьезным видом удалились и скользнули в нишу на другой стороне церкви, чтобы открыть свое сокровище и спокойно насладиться им.

Майкл и Пейвон вышли на улицу. В дверях Майкл, не удержавшись, обернулся и последним взглядом окинул тонувшие в лиловом сумраке высокие своды смрадной церкви. Какой-то старик, лежавший около двери, слабо размахивал рукой, но никто не обращал на него внимания; а в дальнем конце церкви двое ребятишек, мальчик и девочка, такие маленькие и хрупкие, склонились над коробкой с продуктами и по очереди откусывали от найденной там плитки шоколада.

Они молча залезли в джип. Пейвон снова сел за руль. Рядом с джипом стоял приземистый француз лет шестидесяти, одетый в синюю куртку из грубой бумажной ткани и потрепанные, мешковатые штаны со множеством заплат. Он по-военному отдал честь Пейвону и Майклу. Пейвон откозырял в ответ. Старик немного походил на Клемансо [87] : у него была большая голова, из-под рабочей кепки глядело свирепое лицо с ощетинившимися, пожелтевшими усами.

87

Клемансо, Жорж (1841—1929) – французский государственный деятель; в 1917—1920 гг. – председатель совета министров и военный министр.

Француз подошел к Пейвону и пожал руку ему, а потом Майклу.

– Американцы, – медленно сказал он по-английски. – Свобода, братство, равенство.

«О боже мой, – с раздражением подумал Майкл, – это патриот». После церкви он не был расположен выслушивать патриотов.

– Я семь раз был в Америке, – продолжал старик по-французски. – Раньше я говорил по-английски, как на родном языке, но теперь все забыл.

Где-то совсем близко разорвался снаряд. Майклу очень хотелось, чтобы Пейвон ехал, наконец, дальше, но тот, слегка наклонившись над рулем, продолжал слушать француза.

– Я был матросом, – говорил француз. – Матросом торгового флота. Мне пришлось побывать в Нью-Йорке, Бруклине, Новом Орлеане, Балтиморе, Сан-Франциско, Сиэтле, Северной Каролине. Я все еще хорошо читаю по-английски.

Он говорил, слегка раскачиваясь взад и вперед, и Майкл решил, что он пьян. В глазах у него был какой-то странный желтоватый блеск, а губы под мокрыми поникшими усами мелко дрожали.

– Во время первой

мировой войны нас торпедировали у Бордо, – продолжал француз, – и я шесть часов провел в воде в Атлантическом океане. – Он оживленно закивал головой и еще больше показался Майклу пьяным.

Майкл нетерпеливо задвигал ногами, стараясь дать понять Пейвону, что пора поскорей выбираться отсюда. Однако Пейвон не двигался с места. Он с интересом слушал француза, который нежно похлопывал по джипу, как будто это была прекрасная, гордая лошадь.

– В последнюю войну, – продолжал француз, – я опять было пошел добровольцем в торговый флот. – Майкл уже раньше слышал, что французы, описывая сражения 1940 года, падение Франции, говорят о войне, как о прошлой войне. «А эта, значит, уже третья по счету, – автоматически отметил про себя Майкл. – Пожалуй, слишком много, даже для европейцев». – Но на приемном пункте мне сказали, что я слишком стар. – Француз сердито ударил кулаком по капоту машины. – Сказали, что возьмут меня, когда дела будут совсем уж плохи. – Он сардонически рассмеялся. – Но для этих молокососов из приемного пункта дела так и не стали достаточно плохими. Они не призвали меня. – Старик поглядел вокруг себя мутными глазами, взглянул на освещенную солнцем церковь и на кучу нищенских пожитков перед ней, на забросанную камнями площадь и разрушенные бомбами дома. – Но мой сын служил на флоте. Он был убит под Ораном англичанами. Оран – это в Африке. Но я их не виню. Война есть война.

Пейвон сочувственно коснулся руки француза.

– Это был мой единственный сын, – тихо продолжал француз. – Когда он был маленьким мальчиком, я, бывало, рассказывал ему о Сан-Франциско и Нью-Йорке. – Француз вдруг закатал рукав куртки на левой руке. На предплечье было что-то вытатуировано. – Посмотрите, – сказал он. Майкл наклонился вперед. На сильной руке старика поверх вздувшихся мускулов виднелась зеленая татуировка, изображавшая Вулворт-билдинг, парящий над романтическими облаками. – Это здание – Вулворт-билдинг в Нью-Йорке, – с гордостью пояснил бывший моряк. – На меня оно произвело огромное впечатление.

Майкл откинулся назад и тихонько постучал ботинком, стараясь заставить Пейвона тронуться с места. Но Пейвон все не двигался.

– Прекрасное изображение, – с теплотой в голосе сказал он французу.

Француз кивнул головой и опустил рукав.

– Я очень рад, что вы, американцы, в конце концов пришли к нам.

– Благодарю вас, – любезно ответил Пейвон.

– Когда над нами пролетали первые американские самолеты, я стоял на крыше своего дома и махал им рукой, хотя они и бросали на нас бомбы. И вот вы теперь сами здесь. Я ведь тоже понимаю, – заметил он деликатно, – почему вы так долго не приходили.

– Благодарю вас, – повторил Пейвон.

– Ведь война не минутное дело, что бы там ни говорили. И каждая новая война длится дольше, чем предыдущая. Это же простая арифметика истории. – Француз для большей убедительности энергично кивнул головой. – Я не отрицаю – не очень-то приятно было ждать. Вы даже и понятия не имеете, каково день за днем жить под господством немцев. – Француз вытащил старый, ободранный кожаный бумажник и открыл его. – С первого дня оккупации я носил с собой вот это. – Он показал кошелек Пейвону и Майклу, нагнувшемуся вперед, чтобы взглянуть на него. Там лежал поблекший кусочек трехцветной материи, оторванной от копеечного флажка, в желтой целлулоидной оболочке. – Если бы у меня нашли это, – сказал француз, глядя на кусочек тонкого миткаля, – они бы убили меня. Но все-таки я носил его, носил четыре года.