Молодость
Шрифт:
— О вашем приезде, полковник, я узнал от сестры, — хрипло сказал Ефим. — Виноват… помешал, конечно… У каждого свои дела! Но мне очень не хотелось пускать себе пулю в лоб! А положение — сами видите…
Он отдышался, не поднимая глаз. Это была его манера говорить: он точно боялся нечаянно выдать собеседнику затаенные мысли.
«Плохо, что меня видели. — Гагарин отодвинул стакан, нетерпеливо забарабанил по столу пальцами. — Теперь надо спешить!»
— Ясно, и ваша жизнь на мушке, — продолжал Ефим, — но я думал, что поможете… За одно дело страдаем! Иначе… —
— Что же, я вполне понимаю, — мягко подхватил Гагарин, окончательно выяснив причину нежданного визита. — Отчаиваться незачем. Будьте, как всегда, молодцом. Разумеется, нужно длительное лечение, покой…
— На дьявола мне ваш покой! — крикнул Ефим, подавшись вперед. — Такого добра хватало и у дяди на омшанике!
Он перевел дух. Добавил совсем тихо, цедя сквозь зубы слова:
— Неужели все пропало? Куда податься? Где еще нужны такие, как я? Скажите, полковник.
Опять наступила длительная пауза. К чаю не притрагивались; над ним кудрявился и таял легкий пар. В окна с нарастающим шумом хлестала ледяная крупа. Неподвижно сидели на потолке мухи, приготовившись к зимней спячке. Ефим ждал кривясь. Его раздражало молчание Гагарина.
«Сразу видна барская натура! Любит поломаться!»— У Ефима сузились глаза, на бледной щеке прыгал мускул.
Наконец Гагарин спросил:
— Можете держаться в седле без посторонней помощи?
— Если я держусь на ногах…
— Вот и хорошо, — прервал Гагарин. — Берите мою лошадь и уезжайте. Немедленно! Смею вас заверить — борьба только начинается! Нам принадлежит и тяжесть походов, и сладость побед!
Он зажегся, стал говорить о результатах восстания и доказывать, что коммунисты понесли больше потерь, нежели мятежники. Уничтожен гарнизон. Перебиты почти все уездные комиссары!
— Наше выступление — лишь эпизод в общей борьбе! Здесь, понятно, не решалась участь России! Однако совокупность таких эпизодов в разных концах страны парализует деятельность Советов и в конечном итоге облегчит нам генеральное наступление!
Гагарин сказал, что надо взять под свое руководство многие тысячи разбежавшихся по лесам кулаков, дезертиров и замешанных в мятеже случайных людей. Внушить им надежду на скорую перемену… В заключение вспомнил о Клепикове и посоветовал, если представится случай, вызволить из беды недавнего соратника. До сих пор, действуя через одного губернского юриста, удавалось лишь откладывать заседание трибунала.
— Отправляйтесь в Орел, — и Гагарин написал твердым почерком несколько слов на оставшемся от письма клочке бумаги. — Вот адрес к моему другу, крупному военному работнику. У него найдете приют и помощь..
Ефим встал.
— Меня дядя лечил самогонкой, — прохрипел он с надрывом. — Но ваши, полковник, слова будут покрепче!.. Голова кругом пошла! Так, говорите, человек поможет… а?
— Непременно! Человек долга и чести! — Спасибо…
Ефим подошел к двери и, не оглядываясь, спросил:
— Не знаете ли, Степан в Жердевке остался ночевать?
— Не знаю, — холодно отозвался Гагарин. — Да вам что за
— Нужно…
Ветер яростно метался по усадьбе, кружил снежинки и вздымал гриву коня. Ефим тронул поводья… Жеребец повел ушами, скосил на седока свирепый глаз и помчался мимо пруда по гулкой наезженной дороге.
Глава пятнадцатая
Настя закутала Машу потеплее и вынесла на волю. Собравшиеся под окнами бабы и девки тотчас обступили молодую мать. Послышались шепотки, вздохи удивления, откровенно завистливые и льстивые голоса. В пристальных взглядах, ощупывавших Настю с головы до ног, мелькали восхищение и упрек, сочувствие и отчужденность, праздное любопытство и насмешка.
— Ух, бесстыжая — прется на народ! — закудахтала в толпе старостиха, жена Волчка. — Глаза бы сгорели после такого блуда… А ей хоть бы что!
Со стороны шикнули:
— Нашлась, глядите-ко, совестливая! Прямо из-под венца Глебку в подоле принесла!
Кто-то громко засмеялся, словно помирил злоязычных соседок, и опять водворилась тишина.
Настя не оглянулась, будто ничего не слышала. Улыбалась напиравшим на нее теткам, показывала дочку, равнодушно смотревшую из своего гнездышка.
Она миновала толпу и вышла на большак, поскрипывая валенками по снегу. Вдруг из нависающей вечерней мглы показалась еще одна фигура. Настя невольно остановилась, узнав Аринку. С минуту они рассматривали друг друга в упор, тяжело дыша, не находя слов для разговора. Наконец Аринка, откинувшись назад, покатилась со смеху.
— Не бойся, подруженька! У нас с тобой песня еще не допета! Может, и на моей улице будет праздник… Покажи птичку-то! Не чужая — племянницей кликать стану! Ого, вся в Ефима! Рыжая! Пропади я пропадом, если вру!
— Да ты разве не в городе? — спросила Настя. — Нынче, я слышала, Клепикова в трибунале судят… Или уж забыла его?
Аринка повела плечом, ответила нараспев.
Многих я любила, Многих позабыла… Но одного я забыть не могу!Вероятно, дочь Бритяка готовилась к серьезному столкновению. Ноздри ее раздувались, в глазах ходили мутные волны злобы. Однако решительный вид Насти, спокойно отразившей первый наскок, смутил Аринку. Резко повернувшись на звуки гармошки, долетевшие из-за ближайших дворов, она крикнула:
— Пойду гулять… Меня горем не сшибешь, словом не обидишь! Я — двужильная! Кланяйся, Настюха, отцу моей племянницы… ежели случайно встретишь! Да не задирай носа высоко! Чужой бедой не насытишься!
И вскоре над деревней взвилась вместе с переливами гармошки звонкая частушка. Аринка бесилась. Она пела и смеялась с отчаянной бесшабашностью.
Пройдя по скользкой от полозьев дороге, Настя свернула к огреховской избе. Она теперь много думала о детях приемного отца, прозябавших в нищете и сиротстве. — Заранее решила: по приезде в Жердевку обстирать ребятишек, а потом забрать их в коммуну.