Молодость
Шрифт:
Огрехов сидит с детишками за столом, приготовившись обедать. Он замечает, что семья его почему-то стала больше, но тут же догадывается:
«Это Матрена своих привела…»
Действительно, и Матрена здесь. Нагибаясь у печи, солдатка достает один за другим пышные, румяные пироги. Что же такое случилось? Да, наверное, они поженились, Федор и Матрена, ведь между ними давно было сговорено…
Огрехов доволен: наконец-то в доме будет порядок! А то после замужества Насти совсем осиротело хозяйство.
Расправляя всей пятерней
«Я убил ее, — догадался Огрехов. — Ох, господи… убил вилами-тройчатками! В поясницу, будто в стог сена…»
В избе сделалось пасмурно и жутко, заплакали дети. Пошел дождь. Где-то над головой каркал старый ворон.
Огрехов проснулся, обливаясь потом. Вскочил на ноги. Однако тотчас убедился, что не может избавиться от страшного видения, переплетенного с действительностью.
На полях курилось дождливое утро. С мокрой копны — ночного пристанища — неохотно поднялся спугнутый ворон, прокаркал и скрылся за бугром. В соседней копне кто-то заворочался, раздвинул снопы. Показалась голова в черном картузе. Федор попятился, узнав толстомордого Ваньку, младшего сына Бритяка.
«Тоже бежит куда глаза глядят», — подумал бывший председатель сельсовета.
Он торопливо пошел прочь, не обращая внимания на дождь, на липнущие к ногам комья грязи. Теперь вместе с накопленными за ночь силами вернулась и хитрость. Огрехов двигался, сторонясь дорог, пробирался оврагами и перелесками в обход населенных пунктов. Все чаще замечал он таких же, как сам, пришибленных людей, с безумными глазами, нырявших по хлебам и разросшемуся татарнику. И неожиданно понял, что идет не куда попало, а на юг, к Дону.
Понял это по изменившимся полям, которые переходили в необозримые степи, изрезанные глубокими балками; по редеющим лесам и обилию ястребов, плавающих в знойной синеве небес; по белым хатам и мягкому говору селян, одетых в расшитые рубахи и соломенные шляпы, работавших на дюжих, медлительных волах.
Огрехов шел именно к мятежным станицам и хуторам. И чем больше он думал над этим неожиданным для себя открытием, тем яснее и строже определялась его роковая вина в отгремевших делах. Казалось, способность мышления вернулась к нему лишь затем, чтобы полнее нарисовать картину его гибели.
Да! Русского крестьянина Федора Огрехова больше нет, а есть бандит и убийца, по-звериному скрывающийся от людей, ищущий свою волчью стаю! И нет у него ни семьи, ни дома, ни честного имени… Дети пойдут по миру — их погонят от дворов, как собак, за вероломное злодейство отца, предавшего родину и сбежавшего к белым.
Огрехов вспомнил
Струсил! Все думал о спрятанных в сарае, под сеном, мешках с зерном — подарке Бритяка. Эти мешки сразу как-то обессилили его; он стал робким, болящим. Вряд ли сознавал он, что в своем диком решении идти с Клепиковым на город было отчаянное желание избавиться от постоянного страха, зароненного в душу Бритяком.
«Ох, боже ж ты мой, — стонал Огрехов, — вот как пропадает человек!»
Палило солнце, горячий ветер вздымал на курганах пыльные столбы. Томила жажда. В одной балке, сверкнувшей прохладной влагой родника, Федор присел напиться. Одновременно застучали поблизости конские копыта, и над обрывом выросли два всадника. Передний — черноусый, с маленькой звездочкой на кожаной фуражке-остановил рыжего дончака, крикнул следовавшему за ним ординарцу:
— А ну, подними его! Посмотрим, что за птица.
«Это про меня. — Огрехов бессмысленно следил, как спускавшаяся вниз лошадь кавалериста осыпала комки глины. — Видно, спешили наперехват… Крышка!»
Странное чувство обреченности овладело им. Собственно, он ведь и должен был этого ожидать. Сейчас, наверное, по всей России идет призыв: ловите мятежников!..
Вот и его, Федора Огрехова, накрыли.
Глава седьмая
Тяжело поднявшись, Огрехов взглянул на подъехавшего всадника. Румяное, белобровое лицо солдата показалось ему знакомым, но Федор отнесся к этому безучастно. Не все ли равно, от кого принимать смерть?
Впрочем, он еще раз посмотрел на красноармейца… и узнал в нем Севастьяна, давно покинувшего Жердевку из-за своего отца, кутилы и забулдыги Васи Пятиалтынного.
— Эге-е… земляк! — щурясь от солнца, радостно загорланил Севастьян. Такая уж порода Пятиалтынных, словно трубачи! — Доброго здоровья, Федор Лукьяныч! Угадай попробуй, где встретиться довелось…
Он повернулся в новом, хрустящем седле и доложил черноусому:
— Наш деревенский, товарищ командир! Доподлинно знаю! Сосед, можно сказать!
— Кулак? — осведомился командир.
— Никак нет, средней руки мужик!
— Куда идет?
Прислушиваясь к голосам, Огрехов насторожился. И когда Севастьян обратился к нему с вопросом, далеко ли он держит путь, со вздохом обронил:
— За солью. — И тотчас понял, что вышло правдоподобно. Испытывая крайнюю нужду, мужики часто ездили и ходили теперь за солью в южные районы, отрезанные атаманом Красновым.
— Где ж ты, земляк, надумал соли искать? Неужто у немца? — удивился Севастьян.