Молодость
Шрифт:
— Тут, сынок, дело нечистое… Обманом да хитростью человека вяжут! Сперва к нему будто бы с сочувствием, с добротой, а потом — хомут на шею… Завсегда эдак! Помню, в голодный год князь Гагарин ссудил хлебушка мужикам… Ну, и терпужили за него окрестные деревни бессчетно, совсем как на барщине, до самой революции!
— Но если люди станут жить общим миром? Все за одного и один за всех?
— Ха! С миром, известно, другой разговор. Мир не ковырнешь пальцем, не запугаешь зайцем! Только, служивый, в каждом
Отец был еще далек от тех беспокойных мечтаний, которые влекли Степана днем и ночью в заманчивую будущность. «Добрая житуха наступает, — думал Тимофей. — Скорей бы молодец искал суженую… Внуков хочется дождаться. Верный корень — внуки! При них и умирать не совестно…»
— А рядом чей загон? — осведомился Степан.
— Огреховский.
— Да ну?
— Хорошо помню, что ему по соседству с нами выпал жребий.
— Почему же он не пашет?
— Все лежит. Сильно, видать, занемог… Крупная серая зайчиха выскочила на зеленый рубеж, стригнула ушами и пропала в розовато-молочной пучине цветущей гречихи.
Пахота шла споро и легко.
Упоминание о больном Огрехове расстроило Степана. Он все больше хмурился, обдумывая что-то.
Наконец передал вожжи Николке:
— Держи. Мне пора на деревню.
— Иди, твое дело такое, — одобрил Тимофей, всеми силами стараясь не выказать усталости. — Мы до жары половину загона решим. А после обеда, по холодку, остальное… Иди, не беспокойся.
Николка подстегнул Чалую. Придерживаясь за ручку плуга, отец замелькал по борозде голыми пятками. Вдогонку боком поскакали грачи, отбивая друг у друга червей.
Глава двадцатая
Не раз Степан собирался навестить Огрехова, но все откладывал, уверяя своих комбедчиков, что дядя Федор не сегодня-завтра появится в сельсовете.
— Да какая там хворь! — говорил Гранкин. — Поел чего-нибудь лишнего…
Матрена долго молчала, не решаясь высказать собственное мнение. Затем неожиданно обронила:
— Медвежья болезнь… Кулаков испугался.
— Ну вот еще, — возразил Степан, улыбаясь. — Нашла пугливого. Он один в кулачных боях полдеревни гонял.
— А видели вы его у Бритяковых амбаров? — спросила Матрена. — То-то, что нет! Он сразу почуял горелое и — в кусты…
Степан не придал значения словам Матрены, однако на сердце остался неприятный осадок. И чем дальше тянулась огреховская болезнь, тем сильнее и глубже волновали сомнения Степана.
Узнав на пахоте от отца, кому принадлежит соседний загон неподнятого пара, Степан окончательно встревожился. Он не мог даже вообразить, чтобы Огрехов, этот крепкий, работящий мужик, запамятовал о земле, отнесся к ней нерадиво. Значит, была основательная на то причина…
Федор Огрехов лежал на печи, задрав рыжую бороду и уставившись тусклым
— Здравствуй, дядя Федор! — Степан осмотрелся и, видимо, остался доволен, что застал в избе одного хозяина.
— Доброго здоровья… о-ох, — простонал Огрехов. — Ты, Степан?
— Я.
— Видишь, хвороба проклятая.
— Не поддавайся! Это не хвороба, а контрреволюция, ежели она советское начальство с ног валит! Держись!
Огрехов вымученно усмехнулся на шутку гостя, попросил табачку. Они закурили, украдкой наблюдая друг за другом.
«Вот кто меня зароет! — испугался Огрехов. — От него не утаишь, на три сажени в землю видит…»
…Он не пошел с комбедом вторично к Афанасию Емельянычу, забрался в ригу и оттуда в щелочку видел, как бежал Бритяк с лопатой к амбарам, как ударил Степана.
«Что теперь делать? Куда податься? — спрашивал он себя.
Порой казалось ему, что правильно было бы рассказать Степану о спрятанном в риге Бритяковом хлебе. Но Огрехов тотчас спохватывался.
«А не ищу ли я смерти? Ефим отца родного не пощадил, неужто меня Степан за эдакое дело пожалеет?»
Он решил затихнуть, притаиться, выждать время. Авось пронесет… хлеб спрятан хорошо…
— Держись! — повторил Степан, присаживаясь возле печки на приступок. — Пар я тебе, дядя Федор, подниму. Загоны-то наши рядом. Нынче пошлю за доктором.
— Не посылай, ради Христа! Обмогнусь и так. Чего нового на деревне?
— Эшелон с хлебом готовим к отправке в Москву. Грузим последние вагоны.
— Ты повезешь?
— Пожалуй, да. Хорошо бы к тому времени и с хворью покончить… Нельзя ведь Жердевку без головы Оставлять.
— Обмогнусь.
«Штучка! — думал Степан, — этот не раскроется… Душа — потемки».
Уходя от Огрехова, он испытывал к нему чувство откровенной неприязни. Стало ясно, что Матрена оказалась ближе всех к истине. Свалил Огрехова особый недуг — трусливая расчетливость собственника.
У калитки встретилась Настя. От неожиданности побледнела. Но улыбнулась, тихо и ласково, не скрывая переполнившей ее радости.
— Степан… К отцу заходил?
— Потолковали малость, — сказал Степан, поздоровавшись.
— Потолковали? Да у него слова не вытянешь, совсем онемел. Не пьет, не ест, тоньше нитки извелся.
Настя преувеличивала болезнь Огрехова, лишь бы оправдать в глазах Степана свою задержку в Жердевке.
— Скоро в город-то? — спросил он с напускным равнодушием.
Настя ответила уклончиво:
— Хозяйство на ребятишек не бросишь. И, помолчав, добавила шутливым тоном:
— Да и куда торопиться? Еще успею дело на безделье поменять.
— После кулацкого выступления Настя жила в полной растерянности.