Молодость
Шрифт:
— Постели-ка сюда соломы, бабка! — толкнул старуху Ефим, деловито смекнув, что эти розвальни — бесценная находка при хорошем коне.
В ожидании соломы он положил Настю прямо на запорошенные сани, торопясь завладеть ими окончательно. Смахнул с пулемета снег, проверил исправность.
«Славная штука!» — Ефим пересчитал коробки с запасными лентами: пустые швырнул в сугроб. — Теперь бы лошадь — и я черту кум, богу сват!»
Он опасливо поглядывал в глубину барского двора, где офицеры и солдаты вытрясали над костром вшивые гимнастерки. Это был хаотический
— Мы тут гибнем, как собаки, а в Ростове и Екатеринодаре фланируют по улицам тысячи бездельников с отсрочками от призыва! — кричал худой, бледный прапорщик, зябко надевая на голое тело шинель, чтобы предать: огню насекомых, усеявших, подобно маковым зернам, его грязное белье. — В каждом городе полно негодяев, избавленных от фронта! Разве за это стоит сражаться!
— Кто их там избавлял? Самочинно действуют, сволочи! Весь черноморский край кишит «зелеными»! — вторил голому прапорщику высокий корниловец, обвязав
длинную шею вместо шарфа английской шерстяной обмоткой.
— У нас в станице Старовеличковской дезертир Одарушко пристроился на должность атамана, — сообщил, раскуривая махорку, пожилой казачий урядник. — Настоящий прохвост, и сам не скрывает этого. Даже похваляется: «Скрутився с фронту, бо я тут билыше принесу соби пользы!»
— Вот вам и власть, господа!
— Спрашивают, почему нет у нас новых формировав ний? Почему не держали сплошного фронта? Да потому, милостивые государи, что доверились выскочкам, а им при любой погоде — ветер в спину!.
— …Нас обходят, — глухо доносилось с другой половины двора, — отрезают… и, не имея резерва, мы бежим, хуже стада баранов!
Рослый полковник с черными марковскими погонами, дернулся у костра, будто его ударили кинжалом:
— Стыдно, господа офицеры! Разнюнились! Позор! Мы еще всыплем большевикам!
Но эти фразы, брошенные в отчаянии, лишь на минуту водворили относительную тишину. И опять заныл простуженный голос:
— Стояли перед Москвой, черт возьми… упивались славой и, сладостью победы… Теперь нет Москвы, нет Добровольческой армии. Осталась слепая, изглоданная вшами, мерзнущая в снегах идея!
«Беда! — думал Ефим, нервно поеживаясь. — Уезжать, уезжать скорей, пока не поздно… пропадешь!»
Не спуская взгляда с артиллерийских лошадей, он изучал подступы к ним и совершенно не заметил, как Настя пришла в сознание. На этот раз она увидела скопище врагов; прислушалась и все поняла. Отчетливо вспомнился бой в Гагаринской роще, короткая расправа станичников… Зачем вырвал ее Ефим из лап разъяренных, палачей? Какую цель преследует мстительный сын Бритяка?
— Лежи, лежи, — спохватился Ефим, предупреждая желание Насти приподняться. — Помалкивай — иначе нам не сдобровать… Сейчас пойду за лошадью. У батарейцев есть запасные.
Он застегнул пуговицы полушубка, поправил на боку маузер и удалился.
«Ему лошадь нужна… уехать… Наши близко. — Настя выпростала руки, потянулась к пулемету. — Ох, да что же такое со мной?»
Она тяжко дышала, уронив голову. Кровь из потревоженной раны наплывала огненной тучей на глаза. Болели руки и ноги; болело, не ведая конца мучениям, сердце.
Где же вы, друзья и товарищи? Страшно жить и страшно умереть в одиночестве!
Крупная дрожь била Настю «под тулупом. Словно на горячих углях, таяли снежинки, кайзясь ее губ. Давили, кружились жерновами надсадные мысли о семье, о загубленной молодости, о любви, которая принесла столько счастья и бед…
Между тем старуха, посланная Ефимом за соломой, остановилась на гумне, нагнулась к разворошенной скирде, чтобы взять охапку, и оторопела… В соломе лежал человек. Мокрая одежда на нем задубенела, кольца черных кудрей покрылись хрупкой синевой инея.
— Господи, — прошептала старуха, — живой или мертвый?
Человек шевельнулся и тихо застонал. Она рассмотрела пугающую бледность его заостренных скул и потухшие глаза.
— Должно, речку переплывал, — ужаснулась скотница, и в приступе безотчетной жалости сняла свою шубейку, быстро, воровато укутала замерзающего.
Как солнечный луч оживляет мир средь ненастья, заботливое прикосновение русской матери привело в чувство Степана. Он увидел сказочную белизну снега… Этот снег был сном и явью, границей отрешенности и покоя.
Не помнил Степан, какому чуду обязан спасением. Что помогло выбраться из омута и найти убежище. Он смотрел тупо, безразлично, даже не содрогаясь от холода и боли.
Вдруг через гумно проскакали всадники, с криком осадив коней перед домом:
— В ружье! Спасайся! Конница Безбородко…
Многоликое скопище деникинцев пришло в движение. Одни одевались, другие искали винтовки, третьи бежали к батарее, готовясь стрелять картечью. Из амбаров, сараев, курятников выпрыгивали офицеры, щелкая затворами; кто-то уже палил в небо…
— Откуда красные?
— С мельницы…
— Слушай мою команду… стрелять залпом!
И тут, дополняя общий сполох, с надворья ударил пулемет. Разношерстная военщина рассыпалась, истошно завыла… Свинцовой поземкой доставало ее между построек, на поле, у орудийных лафетов.
Степан напрягся, ломая негнущиеся складки шинели и вылез из скирды. Едва держась на ногах, устремил затуманенный взгляд туда, где с отпряженных розвальней гремел «максим».
— Настя! — взволнованно сказал Степан и, призвав на помощь всю свою волю, двинулся вперед…
В это время пулемет затих. Белые ринулись к саням, выставив штыки. Размахивая маузером, от коновязей бежал Ефим, решительный и злобный. Еще миг — и враги наскочат на обессиленную партизанку!
Но возле Насти уже кто-то припал, доставая запасную ленту и продергивая ее в приемник. «Максим» снова затрясся и повел громкую речь, отгоняя белогвардейцев.