Молодость
Шрифт:
— Для чего мы здесь? От белых прятаться? Мы не захотели бежать с родной земли… И теперь, когда враг обложил нас кругом, надо стать бойцами, искусными охотниками! Мы будем драться, как в августовские дни. К нам на помощь придут товарищи. Свяжемся с городом, достанем оружие… И превратим дороги, перелески в такие места, где каждого деникинца будет ждать пуля!
Она говорила с уверенностью человека, давно обдумавшего трудности предстоящих испытаний и смело идущего на них. Первоначальный замысел коммунаров — остаться в лесу для охраны
Мужики слушали, пораженные душевной силой Насти, ясностью и простотой ее слов. Тимофей кашлянул в горсть и приободрился… Кондрат, начав крутить цигарку, уронил кисет с табаком. А Гранкин вспомнил о чувствах Степана к этой женщине, которую нельзя было не любить.
— Правду сказываешь, молодуха: станем грозой на своей земле! — горячо воскликнула солдатка Матрена. — Небось, по-другому запоют беляки!
— Войскам нашим подмога будет, — рассудительно заметил Лукьян.
Настя считала необходимым установить два поста: у больших дубов на подступах к землянке и возле пруда, откуда видна вся усадьба.
— А у Мягкого колодца? — спросил Гранкин. — Там непременно за дорогой и за источником наблюдать надо!
— Жердевку нельзя без глаза оставлять, — решительно сказал Тимофей, трогая за опояской топор.
— Пока у нас мало людей, мы не можем распыляться, — возразила Настя, хотя в принципе была согласна с тем и другим…. — Не сразу Москва строилась… Дай срок— и Жердевка и прочие деревни получат от нас подмогу!
Остальные партизаны поддержали Настю.
— Не распыляться! — одобрительно кивал седой головой дядя Кондрат. — Держаться вместе, братцы! Всякий знает: ударь любым пальцем — синяк не вскочит, а сожми их в кулак — зубов не сыщешь!
Кондрат первым вызвался идти в наряд и вскоре уже стоял у подножия вековых дубов, напрягая зрение и слух и чувствуя себя, точно в молодые годы, солдатом. Он слышал, как Настя повела Лукьяна, назначенного в секрет возле пруда, как Тимофей привязывал в кустах скучавшего без других лошадей Гольчика. Гранкин рыл неподалеку, в ельнике, яму для костра, а Матрена готовилась стряпать.
Лес стонал и плакал под напором ветра. Все слабее доносилась канонада, будто размокая в толще дождевых туч. Кругом шевелилась, как живая, потревоженная холодными брызгами листва. Где-то в низине булькала вода, пробираясь от Мягкого колодца зарослями ивняка.
— Такой дождик запоздалую озимь поднимет, — сказала Настя, возвращаясь от пруда.
— Убористый, на хорошие всходы, — согласился Кондрат. — Коли матушку-ржицу отольет теперь до корней— весною на хлебушек будет надежда!
Слова о дождике, о зеленях наполнили душу Насти знакомой домашней теплотой.
Партизаны долго беседовали, перебирая одно за другим неотложные дела. Дождь сек им лица, проникал за воротники, но люди, казалось, не замечали его. В эту первую ночь своей новой жизни они старались
После ужина все, кроме часовых, легли отдыхать. Однако никто не уснул до рассвета. Настя слышала вздохи Матрены и тихое покашливание Тимофея. Мысли о судьбе, несчастных, беженцев, о завтрашнем дне, о вражеском окружении не покидали обитателей землянки.
В лесу громко заржал Гольчик. Он явно тяготился одиночеством. Ржание повторилось, и тотчас Настя уловила гулкий стук копыт пробежавшего мимо землянки жеребца.
— Неужто оторвался, подлец? — вскочил Тимофей.
— Почуял, должно, на дороге лошадей… Гоняйся теперь за ним, — рассердился Гранкин, выбираясь по земляным порожкам на волю.
Настя обогнала его и торопливо направилась к Мягкому колодцу: там слышался храп коней, долетали человеческие голоса…
«А может, это белые»? — Настя притаилась на опушке леса.
Но звуки смолкли, точно их вымело ветром. Лишь по дороге на север чудился топот умчавшихся скакунов.
— Вот тебе и Гольчик, — убитым голосом проронил Тимофей сзади. — Знать, увязался за чужими!
— Не увязался, подседлали жеребчика, — вынырнул из кустов Гранкин. — Видите, лежит на лугу брошенная худоба?
Партизаны приблизились к раненому животному. Лошадь, не поднимаясь, повернула в их сторону голову, и Настя вздрогнула: на нее смотрели умные, доверчивые глаза.
— Конь-то, видать, хорош был, — заметил Гранкин. Тимофей молча накинул на голову Кобчика запасной недоуздок и заставил его подняться. Он рассчитывал выходить для хозяйства хоть эту покинутую клячу.
Коня увели в лес, а Настя еще долго стояла и задумчиво смотрела на дорогу, по которой уехали побывавшие здесь люди…
Глава шестая
Большаком прошли марковцы, не задерживаясь в Жердевке. Одетые в нерусские желтоватые шинели с пришивными хлястиками, нацепив черные самодельные погоны и белые кокарды, они громко скрипели на ходу тупоносыми ботинками.
Деревенские жители попрятались. Председатель сельсовета Роман Сидоров умчался верхом на лошади неведомо куда. Только Марфа, Бритякова сноха, нарядившись словно к свадьбе, стояла у колодца и разглядывала колыхавшиеся в воздухе штыки пехотинцев, двуколки с пулеметами, артиллерийские запряжки шестериком.
— Давно бы так! Заждались, ей-богу! Совсем коммунисты извели нас! — кричала она громко и злорадно. — Все закрома охолостили! До укладок добрались! Пускай еще сунутся, попробуют — вон для них, побирушек, угощение-то привезли.
Марфа теперь снова хозяйничала в доме Бритяка. Пользуясь отсутствием Аринки, лежавшей в больнице, хитрая баба прикинулась перед Афанасием Емельянычем кающейся грешницей и вошла к нему в доверие. Она понимала, что, если сменится власть, от старика можно будет еще поживиться.