Молодость
Шрифт:
Настя вынуждена была занимать гостя, показывать ему хозяйство. И глаза ее опускались при встрече с глазами мужа: она боялась выдать раньше времени свой страх и нарушить молодую, ровно катившуюся жизнь.
За ужином Октябрев тронул локтем Степана.
— Послушай, дружище. Ты вполне осознал то дело, которое заварил здесь? Ведь отсюда можно смотреть далеко! Какая в сущности перспектива у крестьянина? Неужели опять драки на меже, ежегодный передел земли по системе жеребьевки, выманиванием загонов, обработка исполу, рост
— Эх, Павел Михалыч, — вздохнул Степан, — вот спроси Настю, сколько думано-передумано! Конечно, я не сразу увидел в создании коммуны прямую и верную дорогу к бесклассовому обществу. В дальнейшем, быть может, форма появится иная… Ну, вроде кооперации, что ли. А принцип? Принцип коллективной собственности на землю, на скот, на хозяйственные постройки — самый правильный и законный.
Он развивал свою мысль, тщательно отбирая слова, и Октябрев убеждался, что стопы книг неспроста громоздятся в кабинете Степана. Очевидно, минувшую зиму Жердев сумел хорошо использовать.
«Вот, — думал Октябрев, — ему ничто не помешало оставить отчий дом и связать свою судьбу с обветшалой судьбой бедняков. Великая идея Ленина дошла до его Сердца.
И, невольно сравнивая себя со Степаном, он мрачнел лицом.
Настя потчевала гостей, успевая все предусмотреть и ничего не упустить, поддерживала беседу уместным словом, ласковой улыбкой. Казалось, никуда она не спешит. А на самом деле ей не терпелось скорее покончить с ужином. Она покормила и уложила спать детей, приготовила в другой комнате постель для Октябрева.
«Господи, да что это со мною? — недоумевала Настя. — Ведь с ума схожу, света белого не вижу… А какая тому причина? Хоть бы услышать от него словечко…»
После ужина, оставшись наедине с мужем, она совершенно растеряла мысли и долго не могла лечь в постель, убирая со стола посуду, перекладывая для чего-то с места на место выстиранное белье.
— Ты скоро? — спросил Степан. Он лежал задумавшись.
— Сейчас. — Настя приоткрыла форточку, подставила под холодную струю воздуха горячее лицо. — Знаешь, Степа, день прибывает, а с делами к вечеру никак не управиться. Мне кажется, дай нам все двадцать четыре часа — и тех не хватит.
— А ты не кидайся на каждое дело сама. Народ здесь дружный, работящий; не обижай никого, не перехватывай у людей инициативу.
— Обиды пока не слышно.
— Такую тихую вещь, как обиду, не сразу обнаружишь, — сказал Степан, подвигаясь к стене и освобождая место для жены.
Настя затушила свет и присела на край постели. Распустив свои дивные волосы по плечам, молчала. За окном сияла полная луна, узорами заячьих следов раскинулись звезды; из сада тянуло духмяной свежестью распускающихся почек. Ночной сторож прошел возле дома, оступаясь в лужи, посвистал собаку и заговорил с ней, коротая время.
— Вот видишь, Настя, — приподнялся
— Тебе? — Настя повернулась к нему, и он увидел в темноте глаза, полные ужаса и мольбы. — Это уже решено, Степа?
— Да, решено.
Степан сжал маленькую, беспомощную руку Насти. Но теперь главное было сказано. Он готовился к этому с того момента, как понял из сообщения Октябрева, что народу предстоит вынести самое тяжкое испытание.
— Понимаешь, Настя, для меня нет ничего дороже вот этой жердевской тишины, — словно оправдываясь, заговорил Степан. — Я рассчитывал через несколько дней пахать землю. Весна выпала ранняя, теплая. А надо идти… Да, идти навстречу врагу, если не хочешь увидеть его у дверей родного дома!
— Да я ничего, — почти беззвучно, одним дыханием отозвалась Настя.
Она поднялась, накрыла получше одеялом ноги мужа и снова седа.
— Объявлена мобилизация, — продолжал Степан, — партия призывает нас на фронт. И мне и Осипу туда дорога. Придется вам, женщинам, с малыми детьми и стариками здесь управляться.
— Осип давно бы добровольцем ушел, да жена у него на сносях. Сколько раз уж говорил, отпрашивался: «Не могу я сидеть тыловой крысой, стыдоба замучила!»
— Он такой! — Степан с облегчением рассмеялся. — Мы с ним побывали в разных переделках. Лихой парень!
На дворе запел петух. Луна скрылась за дубовой рощей, стало темнее. Где-то неподалеку, очевидно в Жердевке, доигрывала заревальная гармонь. Чуть слышно, как стон, доходила сюда девичья песня.
«Небось Аринка гуляет», — подумала Настя, вспоминая угрозу дочери Бритяка, казавшуюся ей сейчас жалкой и пустой.
Молчали, чувствуя дыхание друг друга. Степан хотел сказать что-то о Ефиме, предостеречь… Но побоялся оскорбить жену недоверием или внушить ей тревогу. Он решил, наконец, закурить, поднялся, отыскивая на стуле, придвинутом к постели, трубку. Нашел, подсыпал табаку и, уловив за ситцевой занавеской ровное, безмятежное дыхание детишек, опустил руку с незажженной спичкой.
— Трудно тебе, Настя, придется…
— Что обо мне толковать! Хлеб посеем и уберем — силы довольно. Себя-то береги, Степа!
Настя говорила первые попавшиеся слова. Не поднимала на мужа глаз, стараясь не выдать обжигающей сердце боли. А в голове билась одна страшная мысль:
«Я не увижу его больше никогда…»
Наступил рассвет, в форточку потянуло утренней свежестью, по дому заходили проснувшиеся люди, а Степан и Настя так и не успели наговориться.
На следующий день, после отъезда Октябрева, Степан сдал дела своему заместителю и получил назначение на Южный фронт.
Глава двадцать восьмая