Молчара
Шрифт:
— Я притворялся.
Кинжальная боль пронзила грудь. Неужели треснуло сердце? Было бы неплохо! Умереть от инфаркта приятнее, чем быть сожранным розовыми слизнями. Чоно прижал руку к груди, утихомиривая боль. Он дважды ошибся — Лекетой не был близким, и не был человеком. Несмотря на ангельское лицо с голубыми глазами, на любовь к отцу и гуманистические идеалы, он оставался железной игрушкой одержимого учёного — не более. И неважно, что искусственное тело обрело живую плоть с молекулой ДНК. Иметь гены человека — не значит быть им.
— А зачем ты вернулся? — со злостью спросил
Лекетой сбросил скафандр и двинулся к люку мелкими шажками. Казалось, он шёл по минному полю на виду у снайперов. Чоно беспокоила эта дурацкая походка: Лекетой явно крался к нему. Но зачем? Столкнуть в люк на три минуты раньше, чем он сам в него прыгнет?
— Твой баг — ерунда. Я исправил его сразу же, как заметил.
А вот это было неожиданно! Робот оказался умнее, чем рассчитывал Чоно. Впрочем, это не имело значения. Он пожалел электронные мозги, не стал их курочить: страховочный баг был всего лишь вежливым напоминанием об обещании. С этим багом справился бы и школьник.
— Значит, ты победил, Лекетой. Теперь у тебя есть прекрасное человеческое тело, ясный ум, отцовская лаборатория и куча научных открытий впереди. Поздравляю. А мне пора.
Он с трудом перебросил одну ногу через поручень. Потом вторую. Внизу плескалось и звало. Несколько секунд адских страданий — и вечность блаженного покоя.
— Подожди, — попросил Лекетой, приблизившись на расстояние шага. — Выслушай меня.
Чоно обернулся:
— Только быстро. Мне некогда, меня ждут там, — он указал вниз.
— Я вернулся, чтобы спасти тебя. У меня ничего нет: ни станции, ни лаборатории, ни даже человеческих документов. Я не успел их оформить: боялся, что ты спрыгнешь, пока я на Земле, — Лекетой сделал последний шаг. — Да, я собирался бросить тебя, но не смог. Впервые в жизни я не смог исполнить задуманное — и не из-за твоего смешного бага, а потому что…
Чоно сотрясла крупная безудержная дрожь. Он покачнулся, нога проехалась по гладкому металлу и повисла в пустоте. Потом сорвалась вторая. Лекетой успел поймать его за руку, потянул к себе, но кожа стала скользкой от невысохшей крови.
— Слишком поздно, — сказал Чоно, разжимая пальцы. — Отпусти меня.
— Нет! — крикнул Лекетой, цепляясь за ускользающую ладонь.
Они смотрели друг другу в глаза — так жадно и проникновенно, как никогда раньше. Прощались навсегда. Чоно улыбнулся окровавленными губами:
— Если ты хотел сказать, что любил меня, то это было взаимно.
И полетел вниз — в таинственное и беспощадное Розовое море.
30. Ради мифического парня
Эксперименты показывали стабильный результат: Егор прекрасно функционировал в постели с мужчинами. Шерман выбрал два десятка парней и дополнительно несколько женщин. Егор не вмешивался в процесс отбора и не высказывал никаких пожеланий. Да, ему приятнее было трахать невысоких крепких парней с ярким румянцем, но и
Все добровольцы были подготовлены Шерманом — и в психологическом плане, и в физиологическом. Никто не испытывал боли от того, что Егор вводил член им в задний проход. Все были чисты, растянуты и проинструктированы. Они позволяли делать с собой всё что угодно: целовать, гладить, ставить в разные позы, дрочить член. Впрочем, последнее Егор перестал делать — из-за отсутствия ответного возбуждения. Иногда у кого-то возникало подобие эрекции, но это была механическая реакция на стимуляцию эрогенных зон.
Полноценный чужой стояк Егор увидел только тогда, когда Шерман перешёл к экспериментам со смешанными парами. Но тут уж у самого Егора возникли проблемы: ему не нравилось взаимодействие с женщинами, даже если рядом находились мужчины. Он отвлекался, интуитивно избегал женских прикосновений, не мог расслабиться. Он бы закончил эту неприятную часть исследований, но ради Шермана продолжал приезжать в дом на берегу моря и ложиться в кровать с незнакомыми людьми.
Самого Егора больше никто не трахал. Шерман объяснил, что для этого нужно воспользоваться медикаментозной помощью (надёжнее всего — укол в пенис), но он не хотел подвергать волонтеров излишнему риску. Поэтому он предложил использовать фаллоимитаторы. Егор согласился. Эту часть работы взял на себя Шерман — как врач, друг и руководитель эксперимента. Егору нравились тихие встречи один на один, когда Шерман опутывал его датчиками и укладывал в постель. Егор закрывал глаза и разводил ноги, позволяя Шерману проникать внутрь пальцами и игрушками. Возбуждение смешивалось с чувством томительной неловкости и сладкого предвкушения. Свободной рукой Шерман поглаживал его яйца и член. Егора быстро возносило на головокружительные высоты наслаждения — такого жгучего и всепоглощающего, что он начинал скулить, стонать и царапать под собой простыню.
«О да, пожалуйста, сильнее, разрешите мне кончить».
Осенью Шерман предложил опубликовать статью о Егоре не только в медицинских журналах, но и в популярных СМИ.
— Я опрашивал врачей — они с таким не сталкивались. Но я по опыту знаю, что не все люди обращаются к специалистам, когда у них возникают проблемы. Некоторые не понимают, что с ними происходит, некоторые стесняются. То, что сексологи не сталкивались с синдромом Шермана, не значит, что таких людей не существует. Мы должны распространить информацию как можно шире — тогда у нас появится шанс найти кого-то ещё.
— Я не против. Возможно, ты прав, — сказал Егор. — Человек прочитает, что у какого-то мужика из Санкт-Петербурга стоит только на парней, и задумается о собственной половой жизни.
Он ёрничал не потому, что был не согласен с Шерманом, просто не верил в то, что есть кто-то ещё. Его собственный опыт не располагал к оптимизму. А пикантные заголовки в газетах всегда имели привкус дешёвой сенсации. Он не хотел стоять в одном ряду с олигархом, загрызшим восемнадцать девственниц, или Дракулой, который сажал на кол инопланетян.