Молчание

Добрая Алла

Эма вспомнила, как доктор Серебряков рассказывал о повадках и сути «германов». «Они выглядят участливыми, образованными и даже остроумными. Но до определенного момента – пока не вспомнят о том, что при всей своей внешней приглядности не стоят и цента даже в собственных глазах. И тогда им становится страшно. Они начинают срочно доказывать миру: все остальные – не лучше, не талантливее, не умнее. Общаться с «германами», как вальсировать у большой кучи навоза. Одно неловкое движение и ты вляпался, ты в дерьме с головы до ног, и все, что тебе остается – либо

молча обтекать, либо вступать в конфронтацию. Если нет сил или возможности убрать такого «германа» из жизни, вовремя уйти и забыть, как случайное недоразумение, то отмывать это дерьмо придется долго, мучительно и, главное – постоянно».

Эма поняла, что они получают наслаждение лишь, когда удаётся потешить свое истрепанное эго через принижение собеседника, обесценивание его трудов, идей, планов, критику его достижений. А потом, если удастся, вполне можно украсть то, что недавно раскритиковал, выдать за свое, убедив мир в том, что все это создал ты. Ведь ты достоин, образован, участлив и даже весьма остроумен.

Но «германы» не опасны, если их не воспринимать всерьез, потому что за их душами кроется пустота. А пустотой, как известно, победить невозможно.

И сейчас, столкнувшись с Германом взглядом, Эма увидела эту пустоту во всей ее незатейливости и поняла – тема закрыта навсегда. Зажав пальцами микрофон, она склонила голову к уху Алешкина и тихо произнесла несколько фраз.

– Представление окончено, господа! – Хлопнув себя ладонями по коленям, произнес адвокат.

С улыбкой победителя он решительно поднялся с места и озвучил желание клиентки:

– Никаких мирных переговоров не будет! Мы подаем иск против Германа Васильевского. Иск о краже авторских прав на произведение «Предел уязвимости», а также на все реплики романа, все экранизации и другие варианты его незаконного использования.

Эма тоже поднялась с дивана и пошла к выходу.

– Стой! – раздался за ее спиной голос Германа.

Он направлялся в ее сторону так стремительно, что охранник, привыкший к нестандартным ситуациям, едва успел кинуться наперерез.

– Убери свои руки, – кричал ему Герман, срывая петличку. – Эма, подожди!

Она остановилась, повернувшись к нему вполоборота.

– Что ты собираешься делать? – тяжело дыша, спросил ее Герман.

Она смотрела на него равнодушно, не испытывая ни злобы, ни жалости. Поняв, что Эма не уступит, Герман был готов умолять.

– Эма, скажи хоть что-нибудь, – едва слышно произнес он, заискивающе глядя ей в глаза.

– Прежде чем встать на тонкий лед, убедись, что не провалишься, – посоветовала Эма негромко, но в тишине замершего зала ее голос прозвучал отчетливо.

Еще секунда, приглашенные гости поднялись с мест и начали аплодировать.

***

Настоящее время.

Для вечера пятницы в спортивном баре «Beerлога» было немноголюдно. В этот день не было значимых спортивных мероприятий и большая плазма крутила рекламу и старые интервью со знаменитостями. У входа, разглядывая прохожих,

курили двое молодых мужчин в одинаковых толстовках. Бросив сигареты, они перешли под козырек, укрывшись от дождя, который бодро забарабанил по асфальту.

Иван и Егор сидели у окна с боковым видом на вход. На широком подоконнике ближе к Егору стояла клетка с искусственным попугаем. Фомин постучал по решетке пальцем и произнес:

– Клиент скорее мертв, чем жив.

Официантка в белой футболке и длинном черном фартуке, за которым пряталась плиссированная юбка мини, поставила на стол орешки. Приняв заказ, она медленно развернулась, дав возможность насладиться контрастом между пуританским лицевым видом и легкомысленным со спины. Но слишком занятые своими мыслями, мужчины не заметили посыла.

Фомин снова постучал фалангой пальца по клетке с попугаем.

– Вань, а как тебе жена сообщила, что уходит? – неожиданно спросил он.

Перспектива воспоминаний о начинающей заживать ране не сильно обрадовала Ивана, но он рассказал, вкратце, без подробностей.

– Прислала отказ от ребенка почтой? – удивился Егор.

Иван кивнул. Официантка принесла поднос, профессионально перенесла на стол его содержимое – две толстостенных кружки пенного, тонкий хрустящий хлеб в плетеной корзинке и, сообщив, что жареный сыр будет скоро готов, плавно удалилась.

– У тебя все нормально? – спросил Иван.

– Нет, – признался Егор, сделав глоток.

Иван тоже выпил и, кинув в рот орешек, произнес:

– Если сегодня попросить меня назвать хотя бы одну причину для женитьбы, я бы только одну и назвал – ребенок. Когда есть ребенок, а вокруг полно женщин – зачем останавливаться на одной. В любом союзе есть шанс быть обманутым. А когда союза нет – обмануть невозможно, потому что свободные отношения редко представляют ценность, иначе они гарантированно перешли бы в другой статус.

– Вань, сколько помню, ты всегда был востребован у баб. Такой голубоглазый мент-интеллектуал, – улыбнулся Егор. – Если честно, я был сильно удивлен, когда ты сорвался из-за этой Илоны в Питер. Тебе словно башку снесло.

– Так и есть, снесло, – согласился Иван. – Другие добивались, заглядывали в глаза и постоянно о чем-то просили. Илона ничего не просила, но ее хотелось защищать и делать для нее абсолютно все.

– Защищать от кого? – усмехнулся Егор.

– От всего, – ответил Иван.

– Вот так мы и проваливаемся в них добровольно, – усмехнувшись, произнес Фомин. – Но, знаешь, спроси меня – постелил бы я себе ту же постель, как говаривала моя тетушка Николина, я бы ответил – да.

Он снова сделал глоток, закусил орешком и спросил:

– А ты помнишь, в какой момент все пошло не так?

– Нет. Илона хорошая актриса. Я ничего не замечал.

– Хреново было потом?

Иван кивнул.

– А сейчас?

– Жить буду. Но если бы остался в Питере – не факт. Неизвестно, чем бы все закончилось. Ты же знаешь, я с крепким алкоголем исключительно на вы. А это был серьезный шанс спиться.