Мокрое сердце
Шрифт:
— А здоровые стволовые клетки костного мозга? — спросила Елена.
— Будут защищены, — Саян показал ещё одну модификацию. — Отдельный модуль наномашин будет стимулировать их пролиферацию и дифференцировку в нормальные кроветворные клетки.
Альберт наблюдал за этим обменом идеями с растущим чувством… надежды? Оптимизма? Чего-то, чего он не испытывал очень давно — с тех пор, как система здравоохранения начала свой неумолимый спуск к нынешнему состоянию.
— Итак, — сказал он, подводя итог, — мы создаём версию нанокрови, специфически
— И всё это без вмешательства в нервную систему, — добавил Саян. — Мы исключаем модули, отвечающие за оптимизацию нейронных связей. Чисто терапевтическое применение.
— Как долго это займёт? — спросила Маргарита, глядя на образец крови Ксении под микроскопом. — У неё… мало времени.
— Двадцать четыре часа на программирование наномашин, ещё двенадцать на синтез и стабилизацию, — ответил Саян. — При условии, что мы будем работать без перерыва.
— Значит, так и будем, — твёрдо сказал Альберт. — Ксения не дождётся, пока бюрократы из Министерства здравоохранения одобрят экспериментальную терапию.
Он посмотрел на своих коллег — этих трёх людей, которые в данный момент олицетворяли для него всё лучшее, что осталось в медицине: стремление помочь, невзирая на правила и ограничения. Готовность рисковать ради спасения жизни.
— Мы делаем это вместе, — сказал он. — Как команда.
Елена кивнула, её первоначальные сомнения уступили место профессиональной решимости.
— Как команда, — эхом откликнулся Саян, уже настраивая оборудование для программирования наномашин.
— До конца, — тихо добавила Маргарита, её зелёные глаза горели внутренним огнём, который был красноречивее любых слов.
В этот момент, в тишине заброшенного крыла разрушающейся больницы, в маленькой подпольной лаборатории, спрятанной от глаз бюрократов и спецслужб, рождалось нечто большее, чем просто новая медицинская технология. Рождалось сообщество людей, объединённых общей целью, общим видением мира, в котором медицина возвращается к своему первоначальному предназначению — спасать жизни, любой ценой.
Двадцать девять часов спустя Альберт Харистов стоял у постели Ксении Беловой, держа в руке шприц с мерцающей красноватой жидкостью. Девочка была без сознания, её кожа — бледно-жёлтой от прогрессирующей печёночной недостаточности, дыхание — поверхностным и неровным.
Рядом с ним стояли Елена, Маргарита и заведующая педиатрическим отделением — доктор Ольга Семёновна, немолодая женщина с усталыми глазами и глубокими морщинами на лице — следами многолетней борьбы с системой, которая не позволяла ей спасать своих маленьких пациентов так, как она хотела бы.
— Вы уверены, что это сработает? — спросила она тихо, с надеждой, которую не могли полностью подавить годы разочарований.
—
— Но это её единственный шанс, — добавила Елена, глядя на лицо девочки, которое даже в бессознательном состоянии сохраняло следы детской невинности и доверия к миру.
Ольга Семёновна долго смотрела на шприц в руке Альберта, затем перевела взгляд на медицинскую карту Ксении, где чёрным по белому было написано «Прогноз неблагоприятный. Терминальная стадия».
— Делайте, — наконец сказала она, словно переступая какую-то невидимую черту. — Я возьму на себя ответственность перед администрацией.
Альберт кивнул, понимая значимость этого момента. Заведующая отделением, посвятившая всю жизнь официальной медицине, только что дала согласие на процедуру, которая нарушала все возможные протоколы.
— Спасибо, — просто сказал он, и в этом слове было больше признательности, чем в любой формальной благодарности.
Ольга Семёновна лишь слабо улыбнулась, в её глазах читалась странная смесь усталой сдачи и новой надежды.
— Спасите её, Харистов, — сказала она. — Просто спасите.
Альберт обработал место инъекции — центральный венозный катетер, уже установленный для химиотерапии. Медленно, с предельной осторожностью, он ввёл персонализированную нанокровь в систему. Красноватая жидкость устремилась по прозрачной трубке, словно живое существо, стремящееся к цели.
— Теперь мы ждём, — сказал он, убирая шприц. — И наблюдаем. Любое изменение, любую реакцию — фиксируем немедленно.
Ольга Семёновна кивнула и вышла из палаты — у неё были другие пациенты, другие обязанности. Но перед уходом она бросила последний взгляд на Ксению — взгляд, в котором была молитва, невысказанная, но искренняя.
Альберт, Елена и Маргарита остались у постели девочки, словно стражи, охраняющие не просто пациента, а будущее медицины, которое в этот момент решалось в тихой палате педиатрического отделения.
— Она будет первой, — тихо сказала Маргарита, глядя на бледное личико Ксении. — Первым ребёнком, спасённым нанокровью.
— Если всё пойдёт по плану, — осторожно заметила Елена, проверяя показатели мониторов.
— Всё пойдёт по плану, — твёрдо сказал Альберт, и в его голосе звучала уверенность человека, который слишком много раз смотрел в лицо смерти, чтобы легко сдаваться ей.
Они продолжали наблюдение в тишине, нарушаемой только писком приборов и тихим дыханием пациентки. Время в больничной палате тянулось медленно, словно старательно отмеряя каждую секунду нитью из песочных часов.
Через полчаса Альберт заметил первые изменения — едва уловимые, но для его улучшенного зрения совершенно очевидные. Цвет кожи Ксении начал меняться — не резко, но заметно. Желтоватый оттенок постепенно уступал место более естественному, живому тону.
— Смотри, — тихо сказал он Елене, указывая на лицо девочки.