Мокрое сердце
Шрифт:
«ВитаКор», — поняла она. — «Или ГКМБ. А может, и те, и другие.»
С механической аккуратностью, свойственной врачам в критических ситуациях, Елена начала уничтожать собранные материалы. Бумаги в шредер, файлы в уничтожитель данных, схемы со стен — в огонь небольшой портативной горелки, которую она использовала для стерилизации инструментов.
Но главное — информацию в своей голове — она не могла уничтожить. Паззл начал складываться, и образ, возникающий из разрозненных фрагментов, был
«Нанокровь — это не просто регенеративная терапия», — думала она, глядя как последние клочки бумаги превращаются в пепел. — «Это нечто большее. Что-то, способное изменить саму природу человека. И Альберт… насколько он изменился? Насколько далеко зашли трансформации в нем самом?»
В ту ночь, возвращаясь домой, она заметила, что черный внедорожник следует за ней. Не скрываясь, не таясь — демонстративно, как напоминание о том, что она под наблюдением. Как предупреждение о цене любопытства.
В своей маленькой квартире Елена стояла у окна, глядя на ночной город. Редкие огни в темноте, словно гаснущие звезды умирающей вселенной. В этом медленно разлагающемся мире 2047-го года они с Альбертом пытались создать нечто удивительное… или ужасное. Границы между спасением и трансформацией, между лечением и вмешательством в эволюцию размывались в сознании Елены, как контуры городских зданий в хаосе кислотного дождя.
«Я должна знать всю правду», — решила она. — «Не только как врач, но и как человек, который может оказаться соучастником чего-то необратимого.»
На следующий день в больнице она поймала момент, когда агенты ГКМБ отвлеклись, и проскользнула в палату Лаврова.
— Мне нужно знать, — сказала она без предисловий. — Что вы видите, когда смотрите на доктора Харистова? Что вы чувствуете?
Андрей долго смотрел на нее своими изменившимися глазами — в них плескалось нечто большее, чем человеческое понимание.
— Я вижу человека на границе, — наконец произнес он. — На границе между тем, кем он был, и тем, кем становится. Его двойное сердце — не просто орган, доктор Воронина. Это метафора его новой сущности. Разделенной, раздвоенной, находящейся в постоянном диалоге с самой собой.
— Диалоге о чем? — выдохнула Елена.
— О том, сохранять человечность или двигаться дальше, — Лавров говорил тихо, но каждое слово словно высекалось в воздухе. — Потому что нанокровь — это путь. Путь к чему-то новому. И я начинаю понимать, что это «новое» может быть… пугающим.
От его слов по спине Елены пробежал холодок. Она вспомнила фразу Альберта, сказанную мимоходом несколько дней назад: «Мы должны быть готовы ко всему. Включая то, что наша технология может создать нечто, что выходит за рамки нашего понимания.»
— Вы боитесь? — спросила она Лаврова.
— Нет, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то не вполне человеческое. — Я заинтригован. Как и он.
«Как
Вечером, в пустом конференц-зале, где они договорились встретиться для обсуждения плана перевозки Лаврова в новую клинику, Елена наконец решилась задать вопрос, мучивший ее.
— Альберт, — сказала она, когда он вошел в зал, уже без грима «доктора Верникова», — что с тобой происходит? Что на самом деле делает нанокровь?
Он остановился, внимательно глядя на нее своими изменившимися глазами. В них мелькнул тот самый металлический блеск, который она заметила ранее.
— Ты проводила свое расследование, — это был не вопрос, а утверждение. — Что ты узнала?
— Достаточно, чтобы бояться, — честно ответила она. — И достаточно, чтобы понимать, что нанокровь — это нечто большее, чем просто лекарство.
Альберт медленно подошел к окну. За стеклом разворачивалась черно-белая гравюра вечернего города — резкие линии зданий, размытые тени облаков, одинокие фигуры редких прохожих.
— Знаешь, что самое странное? — произнес он после долгой паузы. — Я тоже не до конца понимаю, что происходит. Нанокровь… она не просто восстанавливает ткани. Она перестраивает их. Делает лучше, эффективнее, совершеннее.
Он повернулся к ней, и Елена ощутила внезапный холод — не от страха, а от понимания масштаба того, о чем он говорит.
— Мое зрение не просто улучшилось, — продолжил Альберт. — Я вижу мир иначе. Каждую клетку, каждый нейрон, каждый синапс. Когда я смотрю на пациента, я не просто диагностирую болезнь — я вижу его насквозь, до молекулярного уровня.
— Как богу, — тихо произнесла Елена.
— Нет, — он покачал головой. — Не как богу. Как следующей версии человека. Версии 2.0, если хочешь.
— И Лавров тоже становится такой «версией»?
— Да, и даже более продвинутой в некоторых аспектах, — Альберт потер шрам на лице — жест, оставшийся от прежнего, человеческого Альберта. — Его способности в области интуитивного восприятия, эмпатии, понимания людей развиваются гораздо быстрее, чем развивались мои. Возможно, дело в индивидуальных особенностях, возможно — в модификации нанокрови. Мы еще не знаем.
Елена подошла ближе, всматриваясь в его лицо, ища в нем знакомые черты человека, которого она знала.
— А что случится, если мы продолжим, Альберт? Если будем лечить других пациентов нанокровью? Если создадим целую популяцию «версий 2.0»?
— Я не знаю, — в его голосе звучала непривычная для него неуверенность. — Может быть, мы спасем человечество. Может быть, изменим его до неузнаваемости. Может быть, и то, и другое одновременно.
Елена закрыла глаза. Перед внутренним взором возник образ ее мужа — бледного, задыхающегося, медленно умирающего от болезни, которую можно было вылечить, будь доступна нормальная медицина. Как бы она поступила тогда, имея доступ к нанокрови? Рискнула бы спасти его ценой непредсказуемых изменений?