Мои знакомые
Шрифт:
Они с женой не сразу взяли такси, хотелось пройтись, размяться. Шли медленно. Николай Иваныч хмелел от свежего воздуха. Мир, весенний, наполненный птичьим щебетом, клекотом ручьев, красочно оживал, и самому казалось, будто родился заново.
ПОЕЗДКА
АВАРИЙНЫЙ СЛУЧАЙ
Тот день, ветреный, метельный, мне запомнится надолго… Нас кидало в тряской, крытой брезентом, просвистываемой насквозь машине. В тесном
— А чего ему смотреть у нас? Театры?..
Я видел его шалый голубой глаз за высокой скулой — и чувствовал себя неловко. Отправляясь по своим литературным делам на строительство нового моста под Серпухов, я и впрямь надеялся на так называемый показательный материал. А вышло, что участок, намывавший дамбу, простаивает: произошла авария, или — как здесь говорят — «схватили козла». В разгар работы прекратилась подача энергии, земснаряд остановился. Вся огромная дуга подводных и наземных труб, по которым шла пульпа, омертвела, наглухо забитая песком, глиной, камнями.
Через десять минут об этом уже знал начальник участка Волжанин, через двадцать — главное начальство в Москве — начальник СМУ. И пока в лихорадке решалось, где достать водолазов, на стройку полетела команда: «Попробуйте обойтись своими силами. О результатах сообщите».
Время было дорого. Где-то выше по течению старый обветшавший мост уже не выдерживает растущего грузопотока пятилетки. Да и дорога к нему лежала через центр города: какая там скорость, одна пыль, от нее и горожанам не продохнуть, и постоянные заторы. Нужен новый мост. Как можно скорей. А значит, и новая дамба. И тоже как можно скорей. Потому что без дамбы нет моста. Как нет и неба без земли.
Эту-то землю и надо намыть, да еще уложить на нее тысячи квадратных метров плит, да вогнать десятки тысяч кубов бетона. А земснаряд стоит.
Вот тебе и театры! Не было хлопот, а тут еще этот сторонний наблюдатель с блокнотом и тепленькой авторучкой. Раздражение бригадира я понимал, и мне думалось, что в самый раз сойти с машины и вернуться восвояси. Но мы уже прибыли на место.
Зимнее солнце плескалось в студеной Оке. Земснаряд уткнулся хоботом в берег. Железный суставчатый пульпопровод тянулся по заснеженному песку, уходил в реку и на том берегу выползал к дамбе. В небо беспомощно уставился его пустой зев. Не хлестала привычным фонтаном донная пульпа. Грустными силуэтами чернели на песке экскаваторы, бульдозеры.
Возле бригадира Виктора Смирнова размахивал руками прораб Кузьмич, долговязый, в очках, казавшихся лишними на его кирпичном лице речника.
— Где электрик? Где сварщик? Вы вообще слыхали о такой вещи, как трудовая дисциплина? — спрашивал он.
Смирнов принимал упреки, застенчиво пряча подбородок в воротник фуфайки. Глаза его блестели, как вода под солнцем. Чувствовалось, он уважает Кузьмича, они — свои люди, спорщики, но друзья-работяги.
— Электрик и сварщик не спали
На снегу остался кабель в бухте. Я попытался поднять его и хотел уже бросить эту затею, но Кузьмич, как ни в чем не бывало, вскинул бухту мне на плечи, а сам побежал к мосту — там его звали.
До земснаряда было метров триста. Эта проклятая бухта была не легче патронного ящика. Смирнов шел не оглядываясь. Даже когда мы прибыли к пульпопроводу, он все еще, казалось, не замечал своего новоявленного помощника. Я бросил кабель на снег.
— Разведите костер, а то зазябнете, — наконец сказал Виктор, а сам полез на скользкий столб подключать проводку. Потом, как бы невзначай, заметил:
— У нас тут к двенадцати часам термоса с гуляшом в прорабскую привозят. Не прозевать. — Он взглянул на солнышко и добавил: — Пожалуй, время вам трогаться туда, а то и вправду напишете о бригаде Смирнова, а в герои бригадир Смирнов не вышел… Вы приехали и уехали, а мы тут — крутись.
Я молча размотал кабель и потянул его к трубе. Смирнов с усмешкой принял конец, прикрепил к нему электродный держак и стал вырезать в трубе отверстие для промывки.
— Убери глаза, ослепнешь, тютя, — проговорил он.
Тем временем машинист запустил земснаряд. В прорезанную дыру вышибло водой первую пробку. Струя песка била так напориста, что порвала рукав замешкавшемуся Смирнову, и невесть откуда взявшийся Кузьмич закричал:
— Ты что, загнуться решил?!
Мне стало тревожно, как в те памятные времена, когда еще совсем мальчишкой я попал в прусские болота, на передовую, где опасность, и дружба, и ночи по колено в окопной воде были привычными, как хлеб. Это было давно…
И это было сейчас…
Упрямо гудел трансформатор, искрились электроды. Одна за другой вырезались дыры на округлых боках труб, через них вышибались грунтовые пробки, и тут же наваривались заплаты. Кузьмич выравнивал их, отчаянно бил кувалдой.
Да, это был бой — с железом и ветром, на виду у всех. Многих ребят я уже знал, познакомился вчера на планерке. Вон из рубок соседних, действующих снарядов, напряженно выглядывают прославленные машинисты: Галага и Михаил Харин; их команды прибыли сюда из Брянска, Алексина, Ярославля, с Урала. Замер на столбе электрик Батченко, профорг стройки. Сварщик Ваня Кленов, о котором говорили, что он варит как пером пишет, жадно затягивался цигаркой на ближнем понтоне. Из кабины грохочущего трубоукладчика нет-нет да и высовывалась кудрявая голова короля укладки Андрюхина.
Все понимали, можно бы дождаться спецбригады, вооруженной техникой, тех же водолазов — дать наряд, пусть выполняют. Но, видно, здесь не привыкли к обслуживанию. Сами себе хозяева и слуги.
И все смотрели на нашу маету. И переживали. А когда на тебя смотрит столько народу, вся дневная смена, человек сто двадцать, тут уж держись, не подкачай.
Смирнов заваривал швы толщиной в палец. Чуть оплошай — и трубу разорвет под напором. Вдруг он обернулся ко мне:
— Возьми кувалду, погрейся, а то Кузьмич совсем запыхался, даже очки у него вспотели.