Мои знакомые
Шрифт:
А я представил себе сцену в тесном кабинетике, и самого кадровика, молодого, но уже значительного в движениях, и как он сказал отсутствующе, даже не взяв протянутого заявления, словно его подняли спросонку, чтобы узнать который час: «Куда учеником? Мест нет, штаты заполнены, — и еще, поскольку Коля стоял, как вкопанный: — Не смею вас задерживать», — и как неудачник шел домой, будто во сне, земля из-под ног плыла, лишь у калитки пересилил себя, приободрился, нельзя было волновать отца. А тот, выслушав сбивчивую речь сына: «Пока что не взяли, но завтра-послезавтра возьмут», — коротко спросил:
— Ты
— В них.
— Завтра иди к директору. Секретаршу не спрашивай, а прямо в тамбур, который кнопками обшит, как бронепаровоз. Понял? Прямиком.
Коля кивнул и на другое утро в точности исполнил наказ отца. Секретарша ринулась вслед за ним, но только до порога, дальше не решилась. Директор, огромный мужик в генеральской форме, и впрямь был занят, что-то торопливо писал, откладывая в сторону исписанные листки. Колю он как будто даже не заметил, лишь взглянул мельком, или показалось. Тут-то Колю, пережившего бессонную ночь, и взорвало, и вместо веских, обдуманных доводов, он выложил все, что накипело: кто он, откуда и зачем пришел, а пришел он не для того, чтобы кружиться по кабинетам, как собачонка. Это он выкрикнул в запале и еще добавил, что завод ему родной и Дашковы на нем работали, когда некоторых еще и в проекте не было.
Директор, так же не глядя, продолжая писать, снял трубку, сказал глуховато:
— Что у вас там с Дашковым произошло? Кто болеет? Кто уволился? Это отец, а вы что, даже фамилией не поинтересовались? Впредь советую интересоваться, если вам не надоел ваш кабинет! — Бросил трубку и опять, взглянув исподлобья, обронил: — Ступай в кадры. Завтра с утра — на работу.
На этот раз Иваныч выхлебнул залпом два стакана квасу, один за другим. Все-таки нелегко ему давались такие исповеди, мне даже не по себе стало. Мы долго молчали, дымя сигаретами. Все хорошо, что хорошо кончается. Но Коля словно не расслышал моих слов и лишь погодя ответил, что никто еще не подсчитывал, чего они стоят, хорошие концы. А с ним всякое бывало и потом…
— Да, всякое бывало. Не в пустоте живем.
— Ты о чем?
— Все о том же. Вот говорим: друзья, товарищи, моральный климат. А иной так этот климат испортит, небо с овчинку. Только не мне. Тому, кто себе цену знает, не страшно.
Он произнес это с некоторым вызовом и даже обидой, похоже, возвращался к началу нашего разговора о месте человека на земле, о человеческой, духовной прочности. Только я никак не мог взять в толк, что у такого заслуженного, уважаемого человека могли быть неприятности, которые надо преодолевать. Меня прямо-таки разобрало любопытство.
Иваныч продолжал усмешливо и как бы нехотя, из уважения лишь к собеседнику, так я думаю.
Началось, казалось бы, с пустяка. С просьбы мастера, был такой один мастер, фамилию Иваныч из врожденного такта не назвал, не в фамилии суть, заметил он, а в том, как мы порой понимаем этот самый климат и каким он должен быть, чтобы человеку дышалось легко. Ему, Дашкову, в одно прекрасное время дышать стало трудновато. Он и прежде замечал какое-то ревнивое отношение к себе со стороны мастера. Доброго слова не скажет, а все с кривой шуточкой, с подковыркой. «Сделай, мол, то-то и то-то, давай, Иваныч,
Потом, когда я записывал рассказ об этом конфликте, он мне уже не казался таким впечатляющим, каким я его ощущал в непосредственном восприятии от человека, чуть не сказал — пострадавшего. Нет, это слово Иванычу не шло, не приклеивалось, да и только.
Как-то утром мастер привычно подкатился бочком к Дашкову — он всегда выныривал как-то неожиданно, точно ерш из омута — и, давая указания, в глаза не смотрел. Лишь подбородок задирал кверху и весь был как на взводе, словно опасался встретить отпор. А какой может быть отпор, если дело у них общее.
Так вот, на этот раз вместо указания была обычная просьба, высказанная, как всегда, торопливо, в чуть повышенном тоне.
— Поговори, Иваныч, со своим соседом, с этим демобилизованным. Молод, а нос дерет. У нас же горит, сам знаешь, а он уходить собрался. Ультиматум поставил: давай ему срочно квартиру, и баста. Он, видите ли, женился…
— А сам что же не поговоришь. Ты — мастер.
— Чихал он на меня. Я уж и так и сяк агитировал. А ты у нас заслуженный, тебе и карты в руки.
— Ладно, — поморщился Иваныч, — попробую.
И пошел после смены уговаривать соседа, хотя настроение было совсем неподходящее, работали в ночную, устал, а с утра звонили из парткома — просили присутствовать на отчетно-выборном в пожарке. Надо успеть подготовиться, не просто же «присутствовать», а в полдень опять на смену. Мастер это не объяснил звонившим, забыл. А вот когда надо токаря уламывать, тут он про Дашкова вспомнил. Так что Дашков, идя к токарю, не столько о нем думал, сколько о мастере, будь он неладен, агитатор липовый. И потому с парнем он не сюсюкал, а сразу взял быка за рога:
— Слушай, совесть у тебя есть? Не дали жилье в этот раз, значит, кто-то больше нуждается, у кого ребенок, а ты в амбицию полез — красиво это? Ну давай отнимем у чужих детей — и тебе дадим. Возьмешь?
— Вы-то взяли?
— Я до сих пор в хибаре живу, сам строил, а тебе не советую. Стройка была такая — забудь легкую жизнь, на своих горбах с женой шлак таскали, балки на крышу. Надорвалась, до сих пор болеет. Не веришь, зайди в гости, она тебе объяснит почем фунт лиха… В парткоме я скажу о тебе, похлопочу, но и ты будь человеком, не припирай к стенке, пользуясь горячкой, нехорошо. Да и не мне тебе объяснять, сам сознательный.
На удивление, парень промолчал, лишь кивнул в ответ. Прощаясь, заметил:
— Ты бы мастера поучил, как с людьми разговаривать. А то от него один крик, в ушах звенит.
На совете ветеранов, где говорили о взаимоотношениях в цехе, о внимательности к молодым, Дашков об этом случае упомянул. А что плохого? Мастера от критики пока не застрахованы. Сказал без задней мысли, думал, как лучше, а обернулось худо. Мастер будто с цепи сорвался: Дашков, мол, слишком много на себя берет, зазнался вконец, все «якает», не пора ли его укоротить. А то получается, все мы ровное место, а он шишка. И пошло, и пошло, как снег на голову.