Мои знакомые
Шрифт:
Судно сильно качало, море хлестало в иллюминатор. Капитан кивком показал ему на стул, но Санька продолжал стоять, раздвинув для упора ноги. Потом все же присел на краешек мягкого стула.
— Честно говоря, я в поэзии не силен, однако знаю — стихи рождает любовь. — Капитан чуть приметно вздохнул. — А моряком может стать лишь тот, кто по-настоящему влюблен в море.
Что правда, то правда, так оно и есть. Удивительно другое — многоречивость обычно немногословного капитана и то, что он говорил сейчас с Санькой, как с равным.
— Не помню
Санька согласно кивнул, хотя не совсем понял, к чему клонит капитан.
— И это очень верно, — продолжал Иван Иваныч, — народ всякий. Одни к нам ломятся за длинным рублем, другие за романтикой. Море обнажает сущность человека, тут все как на ладони — кто есть кто, потому что море — это стихия, и постоянная с ней борьба — испытание на крепость. Морской закон: один за всех, все за одного.
В общем-то он был прав насчет «отражения сущности» — буквально на третьи сутки Санька знал все о своих соседях: кто откуда, кто щедр, кто жмот, каковы семейные дела, кому будут писать, а кто заранее рукой махнул, с последним выбранным концом начисто порвав с берегом. Но в ином поди еще разберись. Взять того же второго механика Юшкина: ловкий мужик, а такой непутевый. Заноза и трепло. Да и сам капитан — с виду камень, а душой мягок. Боцман — крикун, душа нараспашку, а, говорят, наушничает, за что не раз получал от капитана взбучку — тот шептунов терпеть не мог.
Все это мгновенно промелькнуло у Саньки в голове, вызвав новое беспокойство, хотя он сознавал, что стихи судовым порядкам не во вред.
— А у тебя какая мечта?
Вопрос был в лоб, Санька, не найдясь, забормотал что-то насчет той же романтики, посчитав ее меньшим злом.
— Слова, — поморщился капитан. — Море — это работа. И чем больше человек знает, тем больше от него проку. Как и везде. Но у нас особенно, это связано с риском.
— Да не боюсь я риска…
— Тебя никто не винит. Боюсь — не боюсь, это еще будем смотреть, как говорит твой дружок-радист. Ты учиться думаешь или вечно матросить?
Он пристально взглянул на Саньку, аж зябко стало, будто и впрямь в чем-то виноват. Хотя солить селедку — разве не работа? Или за штурвалом стоять? Казалось, капитан прочел его мысли, задумчиво разгладил на столе листок.
— На флоте туго с кадрами, а у тебя десятилетка. Зачем-то тебя государство учило.
— А на судно зачем взяли?
— Резонный вопрос… Посмотреть, каков ты в деле. Считаю — годишься. Плавать будем долго, времени под завязку, в свободную минуту стану тебя знакомить со штурманским делом. Как?
— Я согласен, — не задумываясь, ответил Санька. Он привык полагаться на капитана. Если уж считает надо, значит, надо. Такой человек зря не скажет. Только за что ему такая удача? Десять классов… Наверняка есть и другие со школьным багажом. Комсорг, например, Мухин Феликс. Может, он и того сагитировал? Так сказать, лучших людей экипажа. Это он-то, Санька, лучший.
— Спасибо вам, — сказал Санька, — разрешите идти.
— Ступай… А стихи бросать не стоит. Полезно для души. Да и Никитичу подмогнешь со стенгазетой.
УДАЧА
День начался как обычно — с боцманских команд, палубной беготни, скрипа тельферов, таскавших из трюма пустые бочки для засола. Радист Веня пригласил капитана к протянутому в рубку микрофону, и Санька, стоявший у штурвала, слышал глуховатый капитанский голос, ронявший редкие слова в ответ на чей-то приказной крик с плавбазы.
— Что вы там резину тянете, сами же выбрали этот квадрат, а топчетесь… На буксир вас брать?
— Квадрат не уйдет, к вечеру так и так буду.
— Ну-ну, смотри. Что нащупаешь, радируй. Пару судов я туда уже направил — за твоей удачей. Так что поспеши!
Потом капитан вызвал главного механика, лысеющего дядьку с растерянными глазами и неизменным блокнотцем в руке, и тем же ровным, со знакомой глухотцой голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросил:
— Почему все-таки семь узлов вместо десяти? Опять ваш второй филонит. Избранная личность! Ну вот что, подменять вас не стану: проверьте форсунки, не иначе опять забило. Примите меры и доложите!
Главмех вытер огромным платком лысину под фуражкой, и точно его ветром сдуло. Выходит, Юшкин опять проштрафился, подумал Санька, ощутив за спиной присутствие капитана.
— Возьми полборта вправо и на норд строго. — Потом обронил в трубу: — Машина, вы что там, уснули? Поддай ходу.
Судно слегка затрясло в новом ритме, затвердевшее, словно высеченное резцом лицо капитана выдавало скопившуюся грозу, которой не миновать на планерке механикам.
Качалось море, свинцово-зеленое в оспяной ряби заморосившего дождя. Легкие распирало от встречного ветра, время неслось незаметно. Санька впивался в мутную линию горизонта, на котором вот-вот должны были появиться силуэты «рыбаков», спешивших в заданные квадраты. Было прохладно, но Санька то и дело стирал со лба пот, крепко сжимая штурвал.
— Полегче, — негромко сказал капитан, и Санька уловил в его голосе улыбку. — А то ненароком сломаешь.
Легко крутить штурвал, словно касаясь одной рукой, было высшим шиком опытного рулевого — сменщика Дядюхи. Он вел судно «по струне», без вихляний, съедавших время. Санька тоже пробовал, пока не получалось. Однажды едва не сбился с курса. Сейчас тем более накладно было, каждая секунда на учете. Но все же хватку ослабил, не спуская глаз с компаса. Капитан вышел из рубки, Венька убрал динамик и, прислоняясь к спущенному окну, закурил, засмеялся: