Мои погоны
Шрифт:
— Кому пишем? — поинтересовалась Люда.
— Матери.
— И мне надо! — спохватился Генка и стал искать бумагу.
Люда откусила нитку, протянула ему гимнастерку.
— Пиши, а я пойду.
— Куда? — проворчал Генка.
— В соседний взвод, к подруге.
Когда Люда ушла, Файзула сказал, оборвав песню на полуслове, что Людка, наверное, с любым пойдет.
— Прекрати! — крикнул Генка, позабыв о письме.
В блиндаже стало тихо. Так тихо, что я услышал, как сопит Волчанский. И чтобы внести разрядку, сказал:
— Что-то
Файзула взглянул на мутно видневшееся солнце — оно с трудом пробивало облака:
— Точно.
Приподнялся край плащ-палатки, и в блиндаж ввалился Ярчук — недавно его забрали в разведку:
— Скучаете?
Мы промолчали.
— Сегодня попотеть придется, — сказал Ярчук. — Флигелек брать будем.
— Давно пора! — обрадовался Файзула.
Флигелек — уютный домик, сложенный из белого камня, — находился от нас метрах в восьмистах. Рассмотреть его, как следует, не удавалось — мешали деревья. Но Файзула, лазивший к флигелю, говорил, что сработан он на все сто.
— Стены в нем — метр! — утверждал Файзула, разводя в стороны руки. — На окнах — мешки с песком. Если возьмем этот флигелек, как у тещи за пазухой жить будем.
Флигелек был превращен фашистами в дот. И вклинивался в нашу оборону. Поэтому о флигеле мы говорили часто. Гадали — когда ж? И вот этот час настал. Я немного разволновался и, чтобы не показать это, стал считать про себя.
— Решено опередить немцев, — сообщил Ярчук. — Минут через десять «катюши» заиграют. А потом…
— Ясно! — Божко кивнул.
— Если возьмем сегодня флигель, то война, может, на день раньше кончится, — помечтал Волчанский.
Божко улыбнулся.
— Оно, конечно, не совсем так. Но все же лучше сегодня взять, чем завтра.
Мы согласились с этим.
«Катюши» сыграли складно и быстро. Запылали деревья. Сразу после артналета парк ожил, наполнился сопением, вздохами, шуршанием листвы. Эти звуки доносились до меня несколько секунд, потом их перекрыл треск пулеметов. Они строчили быстро-быстро, захлебываясь, сбиваясь.
— Вперед! — сказал Божко и выбрался из окопа.
Ярчук бежал чуть впереди, подбадривая нас возгласами.
Огонь усилился, с каждым шагом идти становилось труднее. Воздух стал восприниматься, как нечто плотное — то, что приходилось преодолевать огромным напряжением мышц. Я ощущал упругость воздуха лицом, телом, мне казалось, что я преодолеваю сопротивление какой-то невидимой глазом массы, сотканной из резины. Я видел воспаленные лица ребят, их глаза выражали боль, страх, ненависть. Мой взгляд только отмечал это — мозг не вырабатывал никаких мыслей. Лишь один раз, когда меня обогнал Файзула, мозг сработал, и я подумал тогда, что Файзула — отчаянная голова, что медяшка с дыркой посередине, наверное, действительно помогает ему.
Мы брали флигель в клещи. «Как берлогу», — неожиданно решил я. Эта мысль застряла в мозгу, и я больше ни о чем не мог
За углом стрекотали автоматы, хлопали винтовочные выстрелы, а я тащил и тащил на себя пулемет. «А вдруг?» — По телу побежали мурашки. В этот момент я не сообразил, что немцы давно бы прикончили меня, если бы могли стрелять. Мысль о засевших в комнате немцах подхлестнула меня. Я пальнул наугад несколько раз, выхватил из кармана «лимонку» и, сорвав кольцо, просунул ее в щель.
Раздался взрыв. Кисловатый смрад поплыл из щелей. Ощущая в ушах звон, я попытался столкнуть мешки. Они оказались тяжелыми.
— Эй! — позвал я.
Волчанский и Файзула поспешили на помощь. Мы столкнули мешки и спрыгнули в комнату. По ней плавал дым. На полу валялись пулеметные ленты и гильзы, в потолке зияло отверстие, сквозь которое просвечивало небо. Мебели в комнате не было. На стене висела картина в тяжелой раме. Она изображала толстощекого мужчину в парике. Под самым окном лежали в неестественных позах убитые. Еще один немец, истекая кровью, смотрел на нас помутившимся взглядом.
Файзула направил на него карабин.
— Не смей! — крикнул я.
— Это ты мне? — удивился Файзула.
— Тебе! — Генка скользнул по фрицу равнодушным взглядом, и я понял: он поддержал меня просто так — лишь бы Файзуле досадить.
— Дурачье! — сказал Файзула. — Нашли кого жалеть.
— Это же раненый! — возмутился я.
— Фашист! — возразил Файзула. — Спроси у него, сколько наших он ухлопал?
— Все равно — раненый, — повторил я.
— Черт с ним, — сказал Файзула. — Пусть живет.
Над головами прошелестело. Зыбкий настил на потолке качнулся, и несколько пуль впились в пол около моих ног. Я не успел сообразить, а Файзула схватил трофейный автомат и разрядил всю обойму в потолок.
— А ты жалеешь их! — хрипло произнес он, опустив автомат.
Я постарался ожесточиться, но не смог.
— Магарыч с тебя, — сказал Генка.
— Ладно. После войны в гости приезжай!
В комнату вбежал, тяжело дыша, Ярчук. В одной руке он сжимал трофейный «вальтер», другая — с темным пятном крови на рукаве — болталась вдоль туловища.
— Живы?
Ярчук посмотрел на убитых.
— Ты?
— А кто их знает, — ответил Генка. — Все стреляли сюда.
Я показал рукой на потолок:
— Там один засел. Касимов его только сейчас шлепнул.
Подтянувшись на руках, Файзула вскарабкался с ловкостью обезьяны наверх и, повозившись там несколько минут, сбросил хорошо кормленного фрица с Железным крестом на мундире.
— Матерый! — сказал Ярчук и покачнулся.
Я бросился к нему.
— Спокойно. — Ярчук привалился к стене, скрипнул зубами.