Мое время
Шрифт:
– Тогда княгиня берет за руку сына, садится в карету, а карета та для особенных выездов, и едет к дому княжны Черновой. Невеста сама - княжна Чернова, маменька, тетки, бегут все княгиню встречать. Ведь столько согласия ждали. А гордая мать и пожаловала. Княгиня спустилась на одну ступеньку, глаз не подняла, только губы сломала: "Свадьбы не будет", и уехала...
Старушку зовут Аглая Андреевна.
Я увидела ее на кладбище Донского монастыря, около вычурного мраморного надгробья. Уцепилась она, и как-то вся повисла,
Я вела ее домой, возможно, она вела меня к себе домой и все обещала историю, хныкала и бесполезно протирала в щеках борозды.
Потом в затхлой московской квартире она поила меня кофе и рассказывала:
– Николай, князь молодой, пить стал, да только не прекратилась рана в сердце его, через месяц застрелился. Тогда гордая княгиня поняла все, и не было утешения ей, затворилась, не выезжала, не принимала никого, два месяца только и прожила. И оставила все монастырю, где похоронили бы ее вместе с сыном, в одну могилу...
Аглая Андреевна достала фотографию из комода с тонным женским лицом старомодной русской красоты.
– А княжна Чернова в монастырь ушла, и судьба положила ей горько жить да ходить на общую могилу любви, на могилу смерти ее...
Не знаю, действительно ли эта старушка была княжной Черновой, или только придумала себе затею, - было что-то бутафорское во всем ее виде, в распевном повествовании сохранных подробностей, но театральность иногда усугубляет память, ритуально длит ее.
В кофейном запахе много памяти.
Но вкус - без памяти. Это страсть.
Пробуждение.
Пробуждение же не состоялось.
Я просыпаюсь утром. Это острое включение сознания, свежее, без мысли, сквозное осознание жизни, начало действия, - сейчас движения могут стать открытиями!
– но это только секунда. Во вторую - я уже знаю, как все последует...
И я хочу наслаждения. О! Сладострастники знают.
Я хочу пробуждение тянуть.
Мое тело со мною в полном содружестве для продолжения сна. Никогда, как утром перед пробуждением оно подчинено мне с добровольностию, оно так пластично, что не вызывает ни малейшего раздражения, оно не сделало еще ни одной судороги действия, чтобы стать некрасивым.
В это время оно может сделаться темой возвращенного сна, натянутой, потому как сон уже управляем, и в управ-лении есть корысть встречного сопонимания тела, терпе-ливого вслушивания в его томление...
Покорное, я помещаю его на грани наслаждения и сознания, в этот резкий экстракт вкуса,
хочу уловить миг пророждения,
увеличить каждую деталь его,
рассмотреть в микроскопе сна:
...из хмельного теплого сна медленный в озеро вход...
Праздник тела...
Пальцы ног соскальзывают с окатых камней, видны в воде их
во всю длину, вперед руки, струнная линия,
натяжение мышц,
над затылком, я знаю, смыкается очень гладкая
поверхность...
Сверху: я плыву в янтаре, движения затяжные-длинные, радужными нитями образуют горизонтальность, плоскую, вровень с поверхностью, - не пускает, заполирована.
Под моими глазами: мозаика дна, оскольчатая, сконструированная, глаза ящерицы.., окатанная в общую поверхность,
мое движение открывает в них огромный узорчатый взгляд, притягивает, не пускает...
Слом от вздоха, вдох - ах - глубокий, мокрый, не вдох - глоток, воздух на губах - сладкая солнечная вода...
Солнце вливается в меня,
в полный сосуд, глиняный,
загорелый камешек, омытый, окатанный,
на берегу озера лежу...
Пробуждение. Утренние лучи легли веером мне на щеки. Веки дрогнут сейчас в предвкушении вскинуть над лицом полукружье ресниц. Издревле дарована нам эта благодать совпадения: пробуждаться с восходом Солнца.
В глубине сна, в первой точке сознания зарождается союз света и тьмы, одномоментно же прорезается между ними бегущая текучесть времени, вот оно!
– Пробуждение.
Схвати возможность!
В неоткрытом же зрении
делает полный свой период: день-ночь, сон-явь,
стоячая волна, закрепленная повседневностью.
Стимулятор и паралич действия.
Я удерживаю сон с принуждением. Образы слишком быстры и определенностию снимают фантастичность длительности, я уже стремлюсь фиксировать его в реальности, в слове,
и видение фальшивит, - оно хочет утвердиться.
... А казалось, - вот сейчас, здесь,
была же Она!
– истина. Растаяла. Не уловилась.
Действительность концентрирует меня.
Оконный свет прорезает глаза.
Будильник глядит в упор, прищурив одну свою последнюю минуту перед окриком:
Get up! Stand up! Ready!
Одежда вытянулась во фрунт, щелкнув каблуком.
Сейчас я попаду в неуклонно следующие за пробуждением утренние действия.
Механистичные и режимные, они мне так и будут всю мою жизнь строжиться со школьного листа, который мы обязаны были в первых классах расписать и на жизнь себе вывесить - "Режим дня".
Эта буква "Р" с заглавной высокой прической, она олицетворяла для меня Руководительницу класса, что и дома следила меня:
"подъем, зарядка, туалет, завтрак" - скороговорка,
заучка, без задоринки, без сучка
прописным почерком выписанные движения...
скучная на вкус умывальная вода, как она гладкой струей
стоит из крана, если его удачно открыть,
и грех на душе: зарядку опять не сделала.
Намек на действие, - не сделала зарядку,