Мое время

Янушевич Татьяна

Мне тогда и потом всегда хотелось раствориться, стать всем и каждым, со-всем быть в одно слово.

Маяковский так мог.

Может быть, я это понимала через буквальность своего восприятия образов: он называл имена, а я становилась, - ощущение, подлинность ощущения, было таким сильным, реальным, что я уже тогда ставила свою подпись следом за Поэтом, понимая только одно - любовь,

всем существом своим,

Это мое первое откровение: Любовь.

Бабушка

Любовь требовала развития, последовательности,

рассказа.

Ах,

ничего она не требовала, я просто захлебывалась от сознания своей любви, - нужен был немедленный выход. Но дети, точные в чувстве, неумелы в выражении его, когда начинают задумываться о том.

Вслед за бабушкой я начинаю читать Пушкина, Чехова, Бунина, Куприна... Но больше прислушиваюсь к тому, как пересказывает она романтические истории Марии Федоровне, ничьей старушке, которая живет у нас.

Мария Федоровна - сама "из жизни", и так у них складно

сплетается разговор:

Мария Федоровна была горничной у помещика Маникова;

"бабушкиных" горничных любили и бросали сыновья помещиков, блестящие гусары;

Марию Федоровну выдавали замуж за нелюбимого, а она наловила ситом мух да чуть не отравилась;

"бабушкины" гимназисты и барышни сплошь и рядом кончали самоубийством из-за неразделенной любви.

У Марифедоровниных господ были провинциальные романы, да что там! Вот "бабушкины" господа с их сверкающими балами и изысканными ухаживаниями за иностранками!..

я с головой ухожу в бабушкины романы.

Сама я им никак не соответствую, я делаю разные манеры, дергаю глазами, но... любви со мною не происходит.

Нужно действующее лицо (от меня).

Им становится бабушка.

Конечно. Я всегда чувствую ее продолжением меня, продолжением моих рук и ног, - все, что я не могу сделать сама: одеться, дотянуться, дойти куда-то, помогает сделать она.

Ее жизнь - продолжение моей.

Она уводит меня далеко в начало, до своего детства, еле проглядывающего за временем, и там оно совпадает с еще более ранними детствами, которые из книг и рассказов встают подлинными и становятся моими.

Действительное лицо - бабушкина старинная фотография: на цветочных качелях девушка, нежная, в белом кружевном платье.

Мне кажется, что все бабушкины пересказы происходили с ней самой или с близкими. Я очень переживаю за нее.

Да еще то, что она у нас Мачеха, а не мамина мама, то есть пока она "у нас" не появилась, сколько у нее всего могло быть!
– но, скорее всего, ничего особенного не было.

Потом она мирно и спокойно жила с моим дедушкой Готфридом Христофорычем, его дети быстро и самостоятельно выросли, у нее был один сын Толя, он погиб на фронте. Толина фотография похожа на Маяковского.

Бабушка немолодой вышла замуж

и овдовела еще совсем молодой. Ее как бы нетронутая жизнь пленила меня. Все рассказы были ее (конечно, - ее, но) "непрожитыми вариантами", и то, что она этого не пережила, ставило ее наравне со мной, а рассказы делались еще более реальными, то есть более возможными.

Моя любовь "вслед за бабушкой" на самом деле,

моя любовь к бабушке.

И странно, сразу за любовью (я не знала, но остро чувствовала) стояла смерть.

Бабушка

Через несколько лет я возвращаюсь к детскому моему впечатлению. Эти записи сделаны за год до бабушкиной смерти (а потом - после). Мне самой странно и страшно, - почему я вдруг так увидела.

Выпуская время, они строятся прямо отсюда.

... Мы идем с бабушкой на рынок. Бабушке моей восемьдесят лет. Она всегда считалась старенькой, но было обычным, что она здоровая, крепкая, все делает по дому, сама ходит за продуктами.

Я редко куда-нибудь хожу с ней. И меня вдруг пугает, - как же она одна ходит?

С утра подморозило, дорожки заледенели. Наше продвижение медленно и как бы бесполезно, меня это раздражает.

Смешит и вместе болезненно сжимает сердце, как она нелепо, суетливо попрыгивает рядом, однако, стесняясь ухватиться за меня. Когда нужно переходить улицу, я беру ее под руку. Она нервно и как-то ужасно глупо крутит головой вправо и влево, отчего очень похожа на курицу, и так же по-куриному очертя голову бежит через дорогу, останавливается и ни с того, ни с сего вдруг порывается кинуться обратно.

Я беру ее крепче, успокаиваю. Она, наконец, начинает понимать опору, цепляется за меня лихорадочно, приникает всем телом, виновато хихикает, заглядывает в лицо.

Видеть ее глаза совершенно невозможно, - столько в них

беспомощной благодарности, какой-то жалобной гордости, что вот, у нее есть внучка, сильная и молодая.

Я думаю, что она мне как-то незаметно сделалась чужой. Стараюсь восстановить, как же это произошло.

Я не могу не думать о ней постоянно, ибо она постоянно пугает меня своей предстоящей смертью. Мысль о смерти связана именно с ней, - из близких людей она "первая на очереди"...

Это так ужасно - незащищенность ее, обреченность.

В лице, особенно спящем, уже обозначены черты,

какими они будут...

Я даже мысленно тороплюсь дорисовать жесткую рамку вокруг головы...

Я перестала любить наш большой хлебосольный стол, потому что на нем будет стоять ВСЕ ЭТО.

Странно, мне как бы не жаль ее расставания с жизнью, - она уже сама спокойно и равнодушно отказалась от нее (ее боязнь попасть под машину - не боязнь смерти, но боязнь своего несоответствия с окружающими предметами),