Моё сердце в тебе бьётся
Шрифт:
– Пусти, – зашипела я.
– Пустить? К Дениске, да? Чтобы уже сегодня он потянул к тебе свои культяпки, а потом и оприходовал где-нибудь на темной террасе, пыхтя тебе в лицо умопомрачительным перегаром? Это твоя голубая мечта, да?
Он наступал на меня, а я отступала, не понимая, за что мне это все. Но дух противоречия уже поднял голову внутри меня, а потому я задрала повыше нос и со всей уверенностью заявила:
– Ага, голубая, Никита. Влажная, привлажная.
Он шумно выдохнул, а я от звука этой очевидной злобы от чего-то улыбнулась от уха
– Алёна, – предостерегающее рычание, но я и ему нисколько не вняла.
– О, я уже девятнадцать лет, как Алёна. А сказать тебе сколько лет я ненавижу тебя, Соболевский, и на дух не переношу, м-м?
– Я и без твоей конкретики это знаю, – цедит он и делает еще один шаг ближе, а я с ужасом вдруг понимаю, что мне больше некуда отступать.
– Ну вот и чудесно, Соболевский, очень за тебя рада, что ты такой у мамы с папой эрудированный получился, – выстреливала я словами точно пулями, совершенно не замечая, как парень будто бы болезненно кривится от моих слов, – а теперь уйди с дороги, меня ждут.
– Денис? – хрипло, чересчур надсадно, но мне уже все равно.
– Да хоть бы и он! Тебе-то что? – бью я его руками в грудь, но вот только ненавистный враг резко подается вперед, а потом и прихватывает меня ладонью за шею.
Не сильно, но я неожиданно задохнулась, а потом и потонула в его запахе, потому что он подтащил меня к себе так близко, что наши носы едва не соприкоснулись.
– Что ты позволила ему, Алёна? Он трогал тебя? Целовал? Отвечай! – рычит мне прямо в губы и мое тело начинает не слабо так потряхивать. Он пугает меня!
Да что там? Я сама себя пугаю! Ведь я знаю, что за нелюдь этот парень, но все равно взялась его провоцировать.
Дура!
– Отойди от меня! – шепчу сбивчиво и сглатываю.
– Ты реально думаешь, что я позволю, чтобы хоть одна мужская рука прикоснулась к тебе? Ты действительно такая наивная дурочка?
Боже, что такое он несет вообще?
– Отойди! Ты мне противен! – пытаюсь оторвать его ладонь от своей шеи, но она как будто приколочена. Намертво, черт возьми!
– М-м, противен? А этот прилизанный увалень не противен? Хочешь, я сделаю так, что ему станешь противна ты. Это…будет весело, – медленно растягивает свои губы в улыбке, оголяя безупречно белоснежный оскал. Господи, как же я мечтаю больше никогда его не видеть!
– Больной урод!
– Больной, согласен, – качает он головой и вдруг прикасается лбом к моему лбу.
– Ненавижу тебя! – отстраняюсь я, не в силах вынести его близости. Она словно питон, уже обвила меня с головы до ног и начинает душить. Без шансов.
– Ненавидь, Алёна. Это лучше, чем равнодушие. Ты знаешь? И мне нравится твоя ненависть, – его слова срываются на хриплый шепот, а затем тонут в продолжительной вспышке молнии и последующим за ней оглушительным громом, – сладкая, волнующая, умопомрачительная…
–
– И я хочу узнать какова она на вкус…
А уже в следующий момент его рот накрыл мои губы, а его язык коснулся моего языка. И стрела запредельного страха прошила мой позвоночник.
Какого черта он делает?
Замычала и попыталась отвернуться, а потом и выпутаться из его рук, но он только крепче ухватил меня одной ладонью за волосы, а второй надавил на подбородок, открывая мой рот еще шире.
Господи!
Я замолотила кулачками по его груди, но он только еще крепче прижал меня к себе, углубляя тот акт, что он совершал своими губами и языком. Поцелуем я это называть категорически отказывалась! Потому что не этому гаду воровать мои первый в жизни поцелуй.
Нет!
И я отчаянно вцепилась ему в волосы, а потом и остервенело их потянула в разные стороны. А затем снова и снова дергала их так, что, казалось бы, еще чуть-чуть и Соболевский остался бы лысым на всю оставшуюся жизнь.
Еще один рывок и он наконец-то отрывается от меня, а потом без промеления получает пощечину, да настолько сильную, что всю мою руку свело судорогой.
– Скотина! – задрожал мой подбородок.
– Алёна, – и снова шаг ближе.
– Не подходи! – но он не слышит и новый удар прилетает ему по лицу.
Вот только ему кажется плевать на мои потуги, он прет как танк, и я не в силах его остановить.
Господи, Боже, что же делать-то?
Пытается схватить меня, но я яростно отбиваюсь. Почти скручивает, но и я не сдаюсь. Завязывается борьба, где я истошно изливаю на него всю свою ненависть:
– Гад! Сволочь! Мерзавец! Подлец! Подонок! Ублюдок! Убери от меня свои руки! Да что тебе надо-то от меня? Отпусти! Отпусти, меня, Соболевский!
– Успокойся, – глухо рычит он, но меня уже не остановить.
Я как дикая фурия – вся раскалилась от негодования.
Вывернулась и снова залепила ему оплеуху, а потом разревелась, понимая, что ему мои удары, что слону дробина.
– Алёна!
Окрик. Тычок. Вспышка молнии. Оглушительный раскат грома. Еще один тычок от меня в развороте.
И я вдруг вижу, как Соболевский оступается, а потом и теряет равновесие. Рывок назад от него, но инерция уже тянет меня вслед за ним, а затем мы оба с шумным всплеском погружаемся в холодную воду.
С головой.
Где-то здесь я и увидела очередную ослепительную вспышку света, а затем испытала сильную, почти нестерпимую боль во всем теле, которая сковала меня по руками и ногам так, что я была не в состоянии пошевелиться. Паралич, не иначе. И только руки Соболевского, крепко держащие меня поперек талии, не давали мне скатиться в настоящую агонию.
Но вслед за первой вспышкой сразу же последовала и вторая.
И я окончательно потеряла сознание…
А затем очнулась вновь как от мощного толчка. Резко вынырнула, громко накачивая кислородом легкие, надсадно кашляя и хрипя. А потом замолотила руками по воде, стараясь побыстрее выбраться на берег.