Моё пост-имаго

Торин Владимир

– И еще консьерж.

– Верно…

– В любом случае я уверен, что запах этот сюда занесли. Раз не вы, значит кто-то другой.

Доктор опустился на обтянутый бурым вельветом диван, достал из внутреннего кармана пальто портсигар и закурил папиретку, добавив к запахам квартиры еще и аромат вишневого табака. Облако бордового дыма начало разрастаться над диванчиком.

– Кто бы мог подумать… – негромко проговорил доктор, глядя, как мистер Келпи всхлипывает, складывая вещи коллеги. – У кого-то в этой истории, оказывается, есть свой собственный интерес. Любопытно-любопытно…

Доктор задумался. Кто-то опередил их

и забрал дневники. Но кто это был? И зачем им это? Слишком мало сведений, слишком мало…

Джаспер тем временем разглядывал гостиную. Особым его вниманием завладела конструкция у противоположной от окна стены. Мальчик понял, что это и есть тот самый инсектарий, о котором говорил мистер Келпи. К большому стеклянному ящику были пристроены различные механизмы и датчики: регуляторы температуры и влажности. Почти все пространство внутри занимали узкие жерди, на которых, подвешенные на ниточках, висели сморщенные, похожие на древесные листы, продолговатые комки размером с Джасперову ладонь каждая.

– Это ведь не бабочки, – заметил мальчик.

– Это еще не бабочки, вернее, – уточнил мистер Келпи. Закрыв один из чемоданов профессора Руффуса, он подошел к стеклянному ящику. – Это куколки Сонных Малехов. Недели через две из них появятся бабочки.

– А я думал, бабочки появляются из гусениц.

– Так многие думают. У бабочки есть несколько стадий развития. Из яйца она превращается в гусеницу, а затем окукливается, – он кивнул на стеклянный ящик. – После чего линяет и становится имаго.

– Имаго? – Джаспер подивился чудному слову.

– Взрослое насекомое, – сказал доктор Доу.

– Верно. – При помощи специального регулятора мистер Келпи повысил уровень влажности в инсектарии – на стеклянных стенках тут же проступили мелкие зеленоватые капельки. – Все те бабочки, которых вы видели у нас на кафедре, все эти, – он кивнул на стены квартиры, – это имаго.

– То есть люди – это тоже как бы имаго? – спросил мальчик.

Мистер Келпи удивленно поглядел на доктора, но тот лишь пожал плечами. Странные слова Джаспера то ли испугали, то ли взволновали помощника главы кафедры: он вдруг снова весь покрылся потом. Достав платок, бабочник принялся поспешно им обтираться.

Наивные детские суждения часто сбивают с толку и порой, каким бы ты ни был умным, ответить на вопрос, заданный ребенком, становится весьма сложно. Мистер Келпи не привык разговаривать с мальчишками на научные темы – обоим его студентам было за тридцать.

– Боюсь, это относится лишь к насекомым, мастер Джаспер, – сказал бабочник и извлек из кармана очередную склянку со своим лекарством от лихорадки. – Но если бы я сравнивал, то сравнил бы с бабочкой не самого человека, а, скорее, его разум. Сперва все мы мыслим, как гусеницы: учимся ползать, познаем мир вокруг, пробуем то, отвергаем это. После чего нас обвивает кокон знаний, полученных в школе или под гнетом строгих воспитателей. К ним наслаиваются различные убеждения, навязываемые обществом, и мы погрязаем в чужих истинах и заблуждениях на целые годы, не в силах выбраться из этого кокона. Некоторые так и умирают в нем, оставшись навсегда куколками. Но есть те – редкие индивидуумы, которые сбрасывают кокон, линяют от множества налипшей за жизнь чепухи и раскрывают крылья собственных суждений. Это их имаго. Финальная стадия развития – мышление, не зашоренное ни закоренелыми устоями дряхлого общества,

ни патетичными господами, облаченными в важность опыта, ни мыслями, навязанными поколениями забивателей разума в рамки «правильных» суждений.

– Я не понял почти ничего, – признался Джаспер.

– Ничего, дружок, вот вылезешь из кокона и поймешь, – сказал доктор, и племянник на мгновение решил, что он шутит. А потом вспомнил, что это – дядюшка, который не умеет шутить.

Доктор Доу продолжил:

– Любопытное сравнение, мистер Келпи. Только вы упустили, что для подобного имаго человеческого разума наш мир – опасная, я бы даже сказал, враждебная среда обитания. Общество не приемлет очищенного от шелухи разума, оно пытается загнать его обратно в куколку, а если не получается, сжигает, травит газом, запирает в клетке. Лучшее, что имаго может сделать, если хочет выжить, это замаскироваться – как следует прикинуться куколкой и повиснуть на жерди среди сотен таких же самых куколок.

Мистер Келпи откупорил склянку с лекарством и, судорожно глотая, опорожнил ее.

Доктор Доу поднялся с дивана и, подойдя к каминной полке, принялся разглядывать фотографии в рамочках. На одной из них профессор Руффус, улыбающийся усатый мужчина в песочном тропическом костюме и пробковом шлеме, стоял рядом с туземцем, который весьма чудаковато смотрелся в костюме-тройке. У туземца были темная кожа, короткие жесткие волосы и огромные глаза – кажется, его испугала вспышка фотографической камеры. В уголке фотокарточки значилось: «С Вамбой. Кейкут. Экспедиция в приречье Хнили».

На другой фотокарточке профессор Руффус в привычном городском костюме стоял рядом с тучным, опирающимся на трость стариком. Оба джентльмена курили сигары. Судя по интерьеру, фотография была сделана на кафедре Лепидоптерологии. Подпись гласила: «С профессором Гиблингом. Перед докладом о живых бумажных бабочках Джин-Панга». Также на полке стояло несколько фотокарточек с мистером Келпи, подписанных: «С моим другом Келпи», «С верным Келпи», «С незаменимым Келпи».

Отдельного внимания доктора удостоилась самая свежая фотокарточка, разместившаяся по центру каминной полки. На ней был изображен высокий широкоплечий джентльмен с идеальным блестящим пробором. Он улыбался и являл собой сплошное обаяние. Рядом стоял профессор Руффус, они пожимали руки. Лицо профессора светилось от радости. Подпись все объясняла: «С сэром Редьярдом Крамароу. Передача гранта на экспедицию».

– А как понять, когда из них появятся бабочки? – спросил меж тем Джаспер, глядя, как мистер Келпи запускает из небольшого баллона в инсектарий через трубку экстракт тропического воздуха.

– За день-два до появления бабочки кокон куколки потемнеет, истончится, и сквозь него можно будет увидеть очертания крыльев. Это очень любопытное зрелище, и я бы с удовольствием…

Его слова прервала хлопнувшая на лестничной площадке дверь. Раздался звук поспешных шагов, дверь квартиры профессора распахнулась, и в нее влетела немолодая женщина в сиреневом, расшитом цветами, платье. Женщина была крайне взволнована – она никак не могла решить, что ей делать с руками: либо трагично заламывать, либо с горечью их потирать.