Мое поколение
Шрифт:
— Без ребят не останусь! — твердил он упрямо. — Я их не продам.
Большинство учеников были сироты, чьи отцы погибли в гражданскую войну или были расстреляны белыми на заводе. Белые расстреляли здесь однажды двадцать семь человек — каждого десятого из оставшихся на заводе рабочих. Девятым до сих пор ночью являются покойники. Они являются в том же виде, в тех же рубахах и кепках, в каких стояли тогда рядом при этом жутком счете. Мишка Рубцов хотел организовать делегацию вдов — матерей учащихся — к директору.
— Приходите
Ему казалось, что все дело в злой воле директора.
Встречая иногда Костю, он сначала озлобленно, а потом все насмешливее спрашивал: «Как делы?» Костя бормотал что-то в ответ и убегал. И Мишка пришел к выводу: прав Павлик, ни черта не сделают комсомольцы. Видно, придется летом в пастухи, а зимой идти в беспризорники.
Тридцатого ноября, за два часа до конца работы, мастер собрал всю свою детвору около себя. Он был торжественно-важен, словно пришел на официальные похороны.
— Дети! — сказал он, разглаживая усы. — Завтра мы с вами уйдем отсюда, геть! Так хочет начальство. Но мы брали у них задрипанные станки и инструмент ржавый, и мы должны им отдать его. Отдать в лучшем виде. Нехай помнят нас на заводе.
Он вытащил из своего шкафчика пачку наждачной бумаги, паклю, бутыль керосина, пяток масленок и роздал ребятам.
— За дело, дети! Чтоб все блестело. Чтоб блестело все к завтрашнему, последнему нашему дню, — и он махнул рукой.
Утром первого декабря все станки и верстаки имели праздничный вид. Пол в мастерской был тщательно выметен и даже побрызган водой, инструмент и материал аккуратно сложены. Холодная, унылая, нерабочая чистота мастерской поразила Павлика, он сел в уголок и пригорюнился.
Мастер ушел в цеховую контору за инженером Кудричем, которому должен был сдать инвентарь. Ученики молча бродили по цеху; им уже нечего было здесь делать, расчет они получили вчера, но они не верили все-таки, что школу закрывают, они хотели своими глазами увидеть, как будут уносить инструмент, как будут разрушать их школу.
И когда они увидели, как из конторки вышли мастер и высокий худой инженер Кудрич, они сбились около мастерской, исподлобья глядя на приближающегося инженера, словно именно он нес им беду.
Но инженер вдруг свернул в сторону, исчез между станками. Мастер шел один. Ребята увидели, что лицо у него какое-то растерянное и взволнованное.
«Закрывают? Нет?» — гадали ребята, стараясь прочитать ответ на лице мастера.
Старик подошел к своему столику, — ребята, затаив дыхание, следили за ним, — положил кепку, развел руками.
— Скажи на милость, а! — пробормотал он. — Скажи на милость! — Он пожал плечами и повернулся к детворе. Ребята возбужденно ждали. Он посмотрел на них поверх очков и рассердился. — Ну, чего? — закричал он. — Чего рты раскрыли? Чего? Работать надо!
— Работать? — радостно подхватили ребята. — Работать! — Они опрометью, толкая и опрокидывая друг
И вот он услышал, как снова тронулась в путь мастерская. Вот взвизгнул напильник, застучали молоток, зубило, загудел моторчик, вот точило зашипело, вот резец рванул первую стружку, — мастер, склонив ухо, прислушивался к шуму своей мастерской, и когда шум вошел в полную рабочую силу, как мотор, набравший полную скорость, старик радостно усмехнулся, пряча улыбку в пушистых усах: «Ишь ты! Скажи на милость!»
После работы мастер и Павлик, как всегда, вместе вышли из цеха. Мастер впереди, Павлик чуть сзади. Они шли всегда одной и той же дорогой: южная заводская калитка, Почтовая улица, железнодорожный мост, базар, за базаром сейчас же поселок Кавказ у меловой горы. Всего ходьбы двадцать минут. В половине четвертого тетка Варвара ставит на стол кастрюлю с дымящимся борщом.
Но сегодня, выйдя из завода, мастер вдруг круто свернул в сторону. Удивленный Павлик увидел, что старик направляется прямо к зданию клуба. Павлик не знал, идти ему за дядькой или остаться ждать, но старик нетерпеливо махнул ему рукой: «Пошли!» Они вдвоем вошли в клуб; здесь мастер в нерешительности остановился.
— Да-а! — произнес он, задумчиво покусывая усы. — Вот именно…
Затем он осторожно толкнул дверь, на которой написано: «Ячейка КСМУ», и вошел.
Павлик шагнул за ним, ничего не понимая и не пытаясь понять.
— Здравствуйте, — глухо сказал мастер и остановился на пороге.
Костя Греков приподнялся ему навстречу, трехногий стул пошатнулся и упал.
— Неприглядно у тебя, — сказал мастер. — Тебе большое помещение надо. Ну, ничего!
Старик чувствовал себя явно неловко. Он стал рассматривать стены. Костя молчал, ожидая, что еще скажет мастер, и нарочно не поддерживал разговора.
«Ты меня выгнал. Хорошо, — думал он, — я тебя не выгоню, но послушаю, что ты теперь скажешь».
— Я твоего отца знал, — произнес, наконец, мастер. — Хороший был мужик.
— Да! — ответил Костя.
— Я помню… Токарь он был. Хороший токарь. Да! Я политики не касаюсь, а токарь он был хороший. Это подтверждаю.
— Да! — опять сказал Костя.
Мастер потоптался у стола и глухо сказал:
— Ты вот что… Ты не обижайся. Я на тебя тогда того… покричал… Ну, я старик. Мне можно.
Костя улыбнулся.
— Я не обижаюсь. — Он подумал и сказал радостно, от всей души: — Я не обижаюсь, Абрам Павлович.
— Ну-ну, — обрадовался и старик. — Ну, вот и главное… Вот и главное…
— Да!..
Теперь уже было неловко обоим. Наконец, мастер сказал:
— Ну, я пойду!
Он пошел к выходу, сопровождаемый Костей. У двери он остановился и взял Костю за плечо.
— Объясни мне, Костя, старику: чем же ты Митьку убедил? А? Я читал постановление. Любопытно мне это знать: чем ты Митьку убедил?