Модельный дом
Шрифт:
Из холодильника исчезла, будто испарилась, початая бутылка водки, и этому не было объяснения.
В голову мгновенно ударило жаром, и Марина почувствовала, как ее передернуло нервным тиком.
То, что она не доставала бутылку из холодильника — это точно, как божий день, но в таком случае…
Чувствуя, как ее начинает бить истерика, но все еще сдерживая себя, чтобы только не разразиться криком, Марина прислушалась, выглянув в прихожую, и только убедившись, что там никого нет, осторожно, чтобы не скрипнула половица, почти подкралась к
Руки дрожали.
Надо было кому-то срочно звонить, может быть, просить кого-то подъехать, но она не знала, кто бы мог ей сейчас помочь, и уже чисто интуитивно вытащила из памяти телефон Турецкого. Уже не думая о том, КАК может быть воспринят этот ее телефонный звонок, дождалась, когда мембрана отзовется немного искаженным голосом Турецкого, и, почти задыхаясь от сдавливающего горло страха, произнесла:
— Простите, ради бога, что разбудила, но я… Но вы сами сказали, что я могу звонить вам в любой момент.
— Да, конечно, — насторожился Турецкий. — Что-нибудь случилось?
— Да! В общем…
Она хотела было сказать, что из ее холодильника исчезла початая бутылка водки, которая еще днем стояла там, однако, понимая, насколько дико и по-детски глупо все это будет звучать, заставила себя отдышаться и уже чуть спокойнее сказала:
— Я… Только не подумайте, ради бога, что у меня поехала крыша, или…
— Что случилось, Марина?
Голос Турецкого, спокойный и уверенный, заставил ее собраться, и она уже почти спокойно произнесла:
— У меня в доме кто-то был. А возможно, что и сейчас.
Пропустив мимо ушей «а возможно, что и сейчас», Турецкий спросил:
— С чего бы вдруг такая уверенность?
— У меня… у меня исчезла из холодильника бутылка водки и к тому же… в общем, весь вечер меня не покидает чувство опасности, а когда я шла к дому…
— Что, вы кого-то заметили?
— Нет, но это чувство опасности… Поверьте, я и сама ему порой не рада, но оно еще никогда не подводило меня.
— Хорошо, хорошо, — согласился с ней Турецкий, — ну а что с вашей водкой?
— Она стояла в холодильнике, правда не полная, початая, а сейчас ее там нет.
— Вы в этом уверены?
— Господи! Да что же я, шизофреничка что ли?
— Упаси бог! Даже в мыслях не было обидеть вас. Но согласитесь, исчезнувшая бутылка водки… Кстати, может вы ее достали из холодильника, когда угощали меня чаем?
— Нет! Нет, нет. Она все время была в холодильнике.
Молчание, и наконец:
— В этом точно уверены?
— Да!
— А вы… вы осмотрели свою квартиру? Может, еще что-нибудь пропало?
— В том-то и дело, что нет. Я как вбежала в дверь, так сразу же ее на цепочку, и сижу сейчас на кухне.
— И в комнате, насколько я догадываюсь, еще не были?
— Нет.
В таком случае оставайтесь на кухне, я сейчас подъеду.
Положив мобильник на тумбочку, Александр Борисович покосился на жену,
— Что с тобой, Иришка?
— Со мной? — округлила глаза Ирина Генриховна. — Со мной! А я-то, дуреха, думала, что с тобой что-то творится. А оно, оказывается, со мной.
Приподнявшись на подушках, она удивленноязвительным взглядом «полоскала» лицо мужа.
Что-либо говорить было бесполезно, и Турецкий только вздохнул обреченно, думая о том, что же это такое творится с его женой. Ведь никогда, никогда раньше она не закатывала подобных сцен, хотя причины были и более глубокие, а туг…
Господи, и это в то время, когда он наконец-то остепенился и единственной отрадой в своей жизни видел только ее, свою ненаглядную Иришку!
Подумал было, что именно теперь ему воздается за старые грешки. Что делать в подобном случае, он не знал, и чтобы не выглядеть маразматическим пеньком, застывшим на кровати, дотронулся ладонью до обнаженного плеча. Как в хорошие давние годы, когда она тут же бросалась в его объятия.
— Не трогай меня! — буркнула Ирина Генриховна. В ее голосе уже не было той язвительности, которая только что плескалась в глазах. — Говорят же тебе, не тронь!
— То есть, выдчепись, — попытался «схохмить» Турецкий, однако она не приняла его игры.
Сдвинувшись на край широченной кровати, она тупо уставилась остановившимся взглядом на отброшенную книгу, и только когда Турецкий попытался что-то сказать, с тоской в голосе произнесла:
— Послушай, Саша, только без вранья… Я… я действительно могу понять, что все мужики срываются с цепи, особенно когда им за пятьдесят, но…
Судя по всему, ей трудно было говорить, и она сглотнула подступивший к горлу комок.
— Но она ведь тебе в дочери годится, эта артисточка. И… и неужто ты…
Она уткнулась лицом в ладони, ее плечи дрогнули.
— Господи, да о чем ты, Иришка?! — растерялся Турецкий. — О какой артисточке ты говоришь? Арти сточка… Господи, кто бы мог подумать, что ты, умная, красивая женщина…
— Что, я? Чего, я? — схватилась Ирина Генриховна. Умная, красивая… Господи, слова-то нашел какие! Раньше бы их мне говорил! А то теперь, когда уже волосы приходится подкрашивать…
— Остановись, Ирина! — одернул жену Александр Борисович. — И не гневи бога. Сама знаешь, что всегда, с первой минуты нашего знакомства, ты была для меня самой красивой и желанной женщиной. И этот твой непонятный бзик…
— Бзик, говоришь? — вновь подхватилась Ирина Генриховна. — Ты что, за полную дуру меня держишь? Или за идиотку, которая ничего не видит, ничего не слышит и ни-че-го не понимает?
— И что же она «понимат»? — усмехнулся Турецкий.
— Не ерничай! — осадила его Ирина Генриховна. — Понимат, видишь ли! Да то понимает, что я-то, дура набитая, видела какими глазами ты обшаривал эту артисточку. И дай тебе на тот момент волю, кобелина седобородый…