Модельер
Шрифт:
Волонтёрский лагерь помещался на территории российского посольства. Эдгар дал адрес, но в нём предстояло ещё разобраться. Aloi rd 19–08. Что бы это значило? Влад показал адрес Улех и спросил, чуть стесняясь: «Должно быть, у вас есть какая-нибудь карта? Я имею ввиду, может, её можно где-то купить?»
Насколько Влад понял, угандцы кроме родного языка отлично разговаривали на местном диалекте английского, но английского он тоже не знал. По-своему, конечно, стыдно. Но далеко не все исследователи могли объясниться в местности, куда завело их стремление заглянуть за горизонт.
«Конечно», — должно быть, удивилась женщина. — «Это же цивилизованный город, а не какая-нибудь
Влад не понимал ни словечка, но перед ним появилась карта, склеенная, по меньшей мере, в десяти местах липкой лентой. Город пестрел разнообразными пометками — делали их разные руки и разными письменными принадлежностями. Чёрный палец оставил жирную точку сначала в одной его части, потом в другой, после чего Влад внимательно изучил обе отметки. Судя по всему, между ними было километров шесть. Он не знал, ходит ли здесь общественный транспорт, или только мототакси, но решил прогуляться пешком.
Сразу за порогом его ждали первые незамысловатые чудеса.
Какой-то старик сидел на крыльце своего дома напротив и извлекал звуки. Влад не мог бы сказать «играл», потому что из музыкальных инструментов у него была только погремушка, которая покачивалась в левой руке, точно корабль на бьющихся о пирс волнах. Другой рукой, раскрытой ладонью, он ударял по стулу, на котором сидел, по коленке, по соседнему стулу, пустующему, тыльной её стороной или локтем бил по фанерной стене дома, к которой прислонялся. Получалась музыка. Там-там-татам… Сложный ритм, который рождался буквально из ничего. Старик, казалось, бил, когда ему вздумается, когда вздумается, вращал кистью с погремушкой, встряхивал её, тормошил. Дети носились мимо, нарочно изменяя траекторию, чтобы подбежать поближе. Останавливались, чтобы немного послушать, и бежали дальше. Так же поступил и Влад.
В процессе прогулки он обзавёлся низенькой шляпой с узкими полями. Шляпы здесь любили. Щеголи в забрызганных штанах, в сюртуках с жёлтыми пятнами, непременно носили шляпы, и своим сиянием эти гордо парящие на чёрных макушках летающие тарелки, казалось, могли разогнать любые тучи. Это очень импонировало Владу. Как редко он видел такие головные уборы на родине! Почему они до сих пор не нашли место ни в одном его костюме?.. Остановившись и наморщив лоб, Влад всерьёз над этим задумался, а потом с лёгким смущением понял: шляпы ему на самом деле нравятся. А рисовал, кроил и шил он до сих пор только вызывающие нервную дрожь вещи. Да, он их любил — почти все — но любил какой-то извращённой любовью. И привязанность была та же самая, что и к глянцевому, лихорадочному блеску обложек с тётеньками в детстве. А шляпы можно только любить. Безо всяких «но».
Здесь не любили грязную обувь. При том количестве помоев казалось логичным, что специалисты по возвращению туфлям состояния «до выхода из дома» встречались на каждом шагу. Берега помойных озёр и особенно больших луж, что не высыхали к вечеру, они облепляли, словно туристы-пляжники. Влад считал это для себя личным маленьким открытием: в глазах африканцев любая обувь при наличии солидного слоя ваксы приобретала лоск и притягательное очарование. Встречались люди в ослепительно-белых кроссовках, но эта мода, похоже, только начала завоевывать сердца: щеголяла ими молодёжь, а старшее поколение поглядывало на них с лёгким неодобрением.
Ну и, наконец, многие ходили в сандалиях, шлёпанцах или же просто босиком, с безмятежными улыбками форсируя лужи и высокомерно поглядывая на чистильщиков обуви.
Он не заблудился: под мышкой была карта, которую тётушка Улех любезно предложила ему забрать с собой, и на каждом перекрёстке
Посольство представляло собой серое скучное здание в полтора этажа, окружённое глухим забором, таким, что крыша и многочисленные антенны едва выглядывали из-за него. Влад сел возле ворот и задумался. У русских, должно быть, мания окружать всё заборами, ставить преграды между всем, что можно было по каким-то критериям разделить. Здесь, в Лире, не было заборов вовсе. А символические границы между участками угадывались постольку поскольку, или отмечены раскрашенными булыжниками. Нет, в одном месте здесь Влад встретил забор, смотрелся он, как грозная веха на шкале истории. Должно быть, остался со времени правления этого их Амина. И то: в одном месте бессовестно прерывался, а в разломе торчала хибара, будто хозяин её так и не выбрал, по какую сторону ему больше нравилось. А как тут выберешь, когда половину дня солнце светит здесь, половину там? Так что Влад отдал должное хозяину хибары, который остановился на самом оптимальном решении.
Вот так. Из этого следовал достаточно логичный вывод, что чем деспотичнее власть, тем больше и мускулистее заборы. Тем мельче клетки в проволочной сетке и тем строже наказывают тех, кто посмел за неё проникнуть, а люди — сейчас в голове Влада мелькала густая заварка из белых лиц, что оставил он на родине — забитее и угрюмее. Ох не погода влияет на эти усталые глаза вечно в пол, на скованную «деловую» походку, и не менталитет. Чует сердце, всё гораздо сложнее.
Приоткрылась калитка, одно такое лицо настороженно выглянуло наружу.
— А ты чего тут сидишь? — спросило оно по-русски.
— Я к Эдгару.
— Какому Эдгару?
Влад назвал фамилию.
— Здесь нет таких, — сказал охранник. Видно, как ему хочется поскорее захлопнуть ворота. Будто опасался получить в грудь стрелу или метательный топорик. — А! Может из этих, как их, волонтёров?
— Точно.
Влада пустили внутрь. Картина ещё более унылая, чем снаружи. На тесном дворе стоял накрытая тентом большая чёрная машина и один мотоцикл. Бегали куры, чёрный мужичок, одетый как русский дворник, в оранжевую спецовку и протёртые на коленях джинсы, махал метлой, не особенно стараясь. На газоне высажено несколько ободранных кустовых роз. На окнах тяжёлые пыльные шторы, стёкла засижены мухами. Глядя на мутный их блеск, Влад выпятил губу: зачем здесь стёкла? Дороги-то рядом нет. Повесили бы москитки, да дело с концом. И только потом поймал себя на мысли, что думает как человек, проживший здесь некоторое время. Окна застекляют только в стоящих у проезжей части и шоссе домах, и это оправданно: они становятся грязными от пыли и бензиновых паров буквально за неделю. Чуть глубже, где основной транспорт — велосипеды и собственные ноги, окна нужны, чтобы в них, не тратя время на подъём по ступенькам на крыльцо, влезали дети.
У Влада складывалось впечатление, что он вернулся на родину. Как же удачно несколькими небрежными штрихами (в том, что штрихи были тщательными, Влад очень сильно сомневался) русские могут создать для себя знакомую атмосферу абсолютного неуюта! Впечатление, конечно, портит этот чёрный парень, и не только цветом кожи. При виде гостя он бросил метлу и широко улыбнулся.
К изумлению Влада, охранник провёл его мимо входа в здание прямо к дворнику. И сказал:
— Это к тебе.
Африканец ответил на достаточно хорошем русском: