Модель
Шрифт:
А у нее от него родилась дочка…
…И вполне можно было предположить, что эта история закончится тем же, чем заканчивается практически любая история в истории человечества: большая или маленькая, реальная или придуманная — ничем.
И для меня — с ней.
И для нее — со мной.
Так как двор у нас небольшой — мы были приговорены к тому, чтобы встречаться время от времени, и я иногда видел ее во дворе.
С коляской
Я уводил взгляд в сторону, мы здоровались, и не говорили ни о чем.
До тех пор, пока однажды не заговорили — обо всем и сразу.
И оставалось удивляться только тому, каким банальным вышел наш первый после перерыва разговор:
— Мой декретный отпуск заканчивается. Нужно куда-нибудь на работу устраиваться, — проговорила она, лишь на мгновение подняв на меня взгляд.
— А твоя бывшая работа? — спросил я.
— С нее меня уволили еще за месяц до того, как вы с мамой меня вытащили с той хаты, — она говорила тихо, не глядя мне в глаза, и ее глаз я не видел: — Я ведь вам ничего не рассказывала.
— Ты и сейчас не рассказываешь мне ничего.
— А вы хотели бы знать?
— Не знаю, — ответил я честно; и она пожала плечами:
— Ладно. Буду искать работу. Труд создал человека, — как мне показалось, довольно безразлично проговорила она.
И этой безразличности вполне хватило бы мне для того, чтобы согласиться, потом повернуться к ней спиной и развести наши судьбы.
Но она добавила одну фразу, и в этой фразе я увидел свою бывшую Бау.
Пусть незнакомую, но такую знакомую мне:
— Так, может, и меня создаст.
Я улыбнулся:
— «Труд создал человека» — боюсь — это самое неприятное открытие, которое сделал человек. Знаешь, когда я узнал, что эти слова принадлежат Энгельсу — понял, почему испытываю смутную неприязнь к этому деятелю с самой студенческой юности.
А с другой стороны, если бы обезьяна знала, что в результате трудовой деятельности из нее получится человек, на которого без слез не взглянешь, может, она предпочла бы не работать.
— Дядя Петя, относитесь ко мне лучше, чем к Энгельсу. И лучше, чем к обезьянам.
— Ладно, — сказал я, то ли соглашаясь, то ли — утверждаясь в решении.
— Ну, я пойду?..
— Да, — прошептал я в ответ. И в ответ же — добавил:
— Увидимся.
Она пошла, держа в руках какие-то пакеты с какой-то едой; а я впервые за последнее время не отвел от нее взгляда.
И заметил то, как износилась ее одежда — даже мне, далекому от «прикида» мужчине, было видно, что ничего нового на ней надето не было.
А то, что было не новым, износилось на несколько месяцев.
На то, чтобы заметить это, мне хватила всего нескольких мгновений; и она не успела отойти далеко.
— Бах! — крикнул я; и увидел, как вздрогнули
Она замерла; и я, не напрягая ситуацию, в несколько шагов нагнал ее.
А нагнав, спокойно, словно речь шла о давно и не раз обсуждаемом, сказал.
Именно сказал, а не спросил:
— Можно я куплю тебе туфли на высоких каблуках? — Она обернулась, посмотрела в мои глаза и прошептала:
— Спасибо… дядя Петя…
…Она взрослела; и я покупал ей одежду и обувь.
Босоножки и туфли на каблуках.
И каблуки становились все выше и выше.
Я платил за все, что она хотела иметь, а так как ее желания, хотя и не были дистрофиками, в гипертрофиков не превращались, мне удавалось это делать своим трудом без особого труда.
Она умело лавировала между своими желаниями и моими возможностями.
Это были маленькие радости, которые были радостями не только для нее, но и для меня.
И в этом не было ничего странного.
Может быть, маленькие радости — это и есть большая жизнь…
…В то время я об этом не думал, но потом узнал, что ее мужья: и первый, и второй, и будущий третий — брюзжаще говорили ей:
— Перед кем вырядилась? — не понимая того, что женщина «выряжается» прежде всего — перед своим мужчиной.
И выходило так, что я относился к ней без всяких принципов, просто: «Сегодня ты должна быть лучше, чем вчера», — а они по принципу: «И так сойдет…»
И хотя символика здесь была — так себе, на троечку, но получалось, что я высокими каблуками поднимал ее.
А остальные мужчины, с которыми она связывала свою судьбу, — опускали…
…Иногда я просто давал ей деньги для того, чтобы она нуждалась в меньшем…
…Однажды я спросил свою приятельницу, журналистку Анастасию:
— Как ты думаешь, я не обижаю женщину тем, что даю ей деньги?
— Не обижаешь, — ответили журналистка.
— Точно? — уточнил я у журналистки и женщины в одном лице.
— Точно. Потому что на деньги — жизнь дешевле…
…Самое подневольное занятие — это занятие вольными профессиями.
Если занимаешься тем, что любишь, и любишь то, чем занимаешься, — никогда никакого времени не хватает.
И как-то не приходило в голову задуматься о том, какое это ненормальное занятие — искать себе занятие.
Поначалу работа нужна была ей для того, чтобы просто избавиться от нужды.
Но оказалось, что в нашем городе о том, что она бывшая наркоманка, знали многие.