Модэ

Пасечник Владислав Витальевич

— Из меня… — юэчжи закружился на месте, конь поднял голову, громко храпнув — на конских черных и красных губах блестела густая слюна.

— Из тебя. Ты ведь сам ее отдал?

— Сам, — сказал юэчжи. — Я сам от нее отказался. Теперь я Кермес, для вас — всего лишь призрак. Я видел сон. Про твой народ… Я увидел мир на много лет вперед. Твой народ в образе черного коня прошагал по земле и далеко на Западе растоптал страшного паука, разметал его царство, избавив всех людей от страха перед ним. Ко мне явился бог, и сказал, что

я теперь должен пролить кровь, чтобы сбылось это, чтобы не стало паука… а еще я плолучил кольцо, — Кермес подъехал к царевичу совсем близко и показал перстень на указательном пальце. — Это знак, что я должен кровь пролить. Теперь я знаю чью.

— Мою? Мою кровь? — тихо спросил чжучи-князь.

— Да. Твою. Модэ должен жить, а я и ты — пропасть. Иначе не умрет паук, и люди по всей земле будут страдать.

— Ты сошел с ума, юэчжи.

— Наверное, сошел.

— Ты не отпустишь меня, — сказал Ичис тихо. — Тут и просить нечего: для тебя я как жертвенный ягненок.

Наступило молчание, они не смотрели теперь друг на друга, лицо мальчишки побледнело и заострилось от смертной тоски.

— Я отведу тебя теперь к брату, — сказал, наконец, Кермес.

— Нет, — проговорил чжучи-князь, глядя юэчжи в глаза. — Пускай все случится здесь! Если была у тебя когда-то душа — сделай все здесь!

Лицо юэчжи исказилось тоже. Он шумно втянул сквозь зубы воздух.

— Этого я сделать не могу. Твой брат будет ждать нас в курени.

И он взял коня чжучи-князя под узды. Царевич никак не сопротивлялся ему, только сказал:

— Ты, наверное, сошел с ума, юэчжи. Но, если то, что ты сказал — правда, я пропаду не зря.

Юэчжи ничего на это не сказал. Он щерился против северного ветра.

Одиннадцать батыров стояли на коленях на земле перед советом князей. Двенадцатый — юэчжи, избавленный от страшной участи, стоял в стороне, рядом с Модэ.

— Кто подговорил вас убить шаньюя? — спрашивал один из князей, тот, что еще вчера сидел по правую руку от Тоуманя.

— Чжучи-князь Ичис, — отвечали батыры в десять голосов, только Караш молчал, и улыбался глупо, виновато — теперь, когда руки его были связанны, он казался простым слабоумным, и все видели, насколько бессмысленны его глаза.

— Кто подговорил вас убить шаньюя? — повторил князь и руки его задрожали.

— Чжучи-князь, — был ответ.

— Модэ? Это был Модэ? — наперебой закричали князья.

— Нет. Князь Ичис.

Модэ стоял, опустив плечи, изобразив на лице сыновью скорбь. Чжучи-князь стоял тут же, на коленях, и смотрел на князей.

А князья тем временем вели страшные трусливые речи, они собрались в тесный круг, головы склонились к середине, смятые башлыки валялись на земле.

— Модэ должен стать шаньюем, — донеслось из круга.

— Модэ убил отца, это ясно, — сказал кто-то.

— Он убил отца. Смерть ему!

— Таков закон!

— Закон!

— Если

Модэ объявят шаньюем, многие из нас уже через месяц будут мертвы.

— Наши головы полетят! Это точно! Смерть ему!

— Сколько у нас врагов? Дунху, юэчжи, поднебесная. Ичис добр. Ичис слаб.

— Модэ должен стать шаньюем, — повторил голос.

— Старый дракон Шихуанди мертв! Поднебесная ослабла! Нужно воевать! Модэ поведет нас!

— Модэ будет шаньюем!

— Модэ! Модэ!

Все чаше звучали голоса в пользу Модэ. Князья загорелись новой идеей — войной с Поднебесной, где в прошлом году умер великий правитель Шихуанди и началась смута. Им хотелось войны, они по ней изголодались, многие готовы были даже умереть, лишь бы была война. Тоумань к концу жизни, как говорили, «отпустил удила» — Поднебесная требовала слишком большую плату за хлеб, разъезды «молодых негодяев» из Поднебесной стали наведываться в хуннскую степь. Тоумань молчал, и все ждали его смерти, чтобы началась война. А теперь оставалось только одно маленькое дело — обвинить, казнить чжучи-князя, да пролить еще чью-нибудь кровь, и снова поднимутся над войском черные знамена, и затрубят в рог темники.

— Дело сделано, — сказал тихо Модэ, и только Кермес слышал его.

Вдруг откуда-то появился старый воробей Чию. Он шел, немного прихрамывая — вчера его сбросил конь. За последние дни Чию изменился сильно, глаза его стали тусклыми и липкими от старческих слез.

— Я плохо вижу, юэчжи, — проговорил Чию задумчиво. — Но твои глаза моложе моих. Скажи, ты тоже увидел силу Модэ?

Кермес не ответил.

— Можешь и не отвечать, юэчжи, — продолжал Чию, ковыряя землю носком сапожка. — Я и так знаю, что увидел. Только ты видишь в силе этой волю богов, а я… другое.

— Что ты видишь, старик? — спросил Кермес недовольно.

— Как объяснить тебе — степняку? — Чию насупился. — Ну вот, смотри — я вижу в небе сокола, а ты только тень его на земле. Понимаешь?

— Ты говоришь странное, старик.

— А я не ждал, что ты поймешь, юэчжи, — Чию пожал плечами. — Знаешь…. А ведь я совершил страшное дело, для большой справедливости. Я выкормил черного дракона. Ты тоже сделал страшное дело. Знаешь, о чем я толкую?

— Знаю, — коротко ответил Кермес.

— Ты еще встретишься с ним, — сказал Чию. — Ты встретишься с тем… прежним. Все мы будем наказаны за то, что произошло уже, и за то, что произойдет еще сегодня.

— Что ты говоришь? Не понимаю. Ты странный старик.

— У меня было дело. Я его закончил, — продолжал Чию. — И ты тоже выпролнил свою работу. Да… многое случилось за прошедший год. Многое переменилось на земле. Но впереди еще… кое-что.

Сказав это, он удалился. Из круга князей только и слышалось теперь имя Модэ. Ичис смотрел на землю и плечи его вздрагивали при этом слове, будто кто-то бил его плетью.