Моченые яблоки
Шрифт:
Жаловалась на Нинку и Люся. То есть не жаловалась, а просила перевести Нинку в другой двор. Она и живет-то в другом дворе, а работает вместе с Люсей. И сколько бы Люся ни вылизывала свою половину, вида все равно двор не имеет — из-за Нинки.
— Отдайте вы лучше мне весь двор, — несколько раз просила Люся.
— По норме не положено, — отвечал Шандерович.
К восьми часам утра Люся справляется с последней лестницей и бежит к дочке. Лена уже проснулась, но не плачет, ждет, лежит смирно в окружении
В это время уже и Тамара на кухне в своем розовом халатике.
— Доброе утро! — весело говорит Люся.
— До чего спать охота, ужас! — отвечает Тамара. — Чертова эта контора, даже опоздать в нее нельзя.
Конторой Тамара называет свой НИИ. Чем она там занимается, Люся так и не поняла. Впечатление такое, что она там все время вяжет.
— Смотри, что я связала, девчонки новый узор принесли, — то и дело говорит она Люсе.
Пока Тамара плещется в ванной и потом красится, Вадим Петрович варит ей кофе.
— Тамара, — кричит он, — опоздаешь!
Она выскакивает в кухню уже совсем одетая, даже в шапке, тут же, стоя у плиты, выпивает кофе и чего-то там клюет — не то печенье, не то сухарик (сколько человек работает, думает Люся, столько он и ест) — и бежит к двери, на ходу застегивая шубу.
Вадим Петрович вскоре тоже уходит, и в квартире воцаряется тишина. Люся перемывает посуду (заодно со своей и соседскую), намотав тряпку на швабру, вытирает линолеум в кухне и, покормив Лену, собирает ее, чтобы идти в конторку к технику. Сбор у техника в девять часов.
В конторке всегда шумно, говорят все сразу, и впечатление такое, будто ругаются. Люся садится поближе к окну, чтобы видеть Лену, она возит по двору маленькие санки, в которых лежит плюшевый слон.
«Неужели война будет? — думает Люся. — И квартиру не успеем получить…»
— Барышева! Ты что, оглохла? — спрашивает Мария Геннадьевна. — Снег идем убирать в бесхозный двор, забирай свою Ленку!
Бесхозный двор — это двор, в котором нет постоянного дворника или дворник заболел. Тогда техник назначает коллективный наряд.
— Ну и работка! — ворчит Нинка. — Сначала у себя наломаешься, потом еще иди в бесхозный.
— Да уж ты бы помолчала! — говорит Нинке Мария Геннадьевна. — Уж как ты ломаешься, так впору и твой двор объявлять бесхозным.
Люся краснеет. Ведь Нинкин двор — это и ее двор. Стыдоба с этой Нинкой, никакой работы из-за нее не видно.
— Вадим Петрович! Как вы считаете, будет война? — спрашивает Люся у своего соседа, когда тот выходит вечером на кухню заваривать чай. Слава вот-вот вернется с вечерней смены, и у Люси на плите все шкворчит и дымится.
— Кто ж это знает наверняка, Люся? — серьезно отвечает Вадим Петрович. — Одно могу вам сказать с уверенностью: если они начнут,
Ночью Люся просыпается, сама не зная отчего. «Может, Лена меня позвала?» — прислушивается она к мерному дыханию дочери. Слава спит, уткнувшись в подушку, все тихо, а ей уже не уснуть.
«Наверное, он чем-нибудь секретным занимается, — думает она о Вадиме Петровиче. — Недаром Тамарка, когда я ее спросила, куда это он в командировки уезжает, ничего мне не объяснила, сказала только, что на испытания…»
Теперь-то она, пожалуй, догадалась, чем он занимается. И было удивительно, что с той же обычностью, с какой она, допустим, подметает лестницы, он делает что-то такое, от чего кто-нибудь когда-нибудь может погибнуть.
«Ну, — успокаивает себя Люся, — это, конечно, если они начнут…»
Но все равно что-то ее мучает, пугает. Хочется разбудить Славу, рассказать ему, поделиться. Но нельзя этого делать — человеку утром на работу. Да и что он может ей ответить? Промолчит скорей всего, как всегда.
Днем, забыв про ночные страхи, она опять бегала как угорелая: сначала снег, потом пищевые, потом в бесхозный двор и снова пищевые на Нинкиной лестнице, та уехала на свадьбу к подруге.
Только к вечеру Люся наконец освободилась, а тут и студень поспел, надо разделывать, разливать.
У Тамары и Вадима Петровича, как на грех, гости; они выходят курить, а тут Люся со своим студнем толчется. Некстати, конечно, но куда ж денешься?
— Мир погубит бездуховность, — слышит Люся у себя за спиной. Должно быть, это говорит тот толстый, в очках, он уже однажды приходил к Вадиму Петровичу. — Я вас уверяю, прежде чем от ядерной катастрофы, мир погибнет от бездуховности.
— Да, да, — подхватывает Тамара. (Когда у них гости, она тоже выходит с ними курить, должно быть, для форсу, в другие-то дни не курит.) — Черт знает для чего люди живут! Абсолютная бездуховность.
«Для чего люди живут, — усмехается про себя Люся, — для честной жизни, для чего же еще?»
Она оборачивается и видит Вадима Петровича. Он вдруг подмигивает ей так, чтобы никто не заметил, и глаза у него смеются. Люсе становится весело, и дым от сигарет, которым постепенно заполняется кухня, перестает ее раздражать.
Гости наконец уходят в комнату, и Люся, закончив со студнем, отправляется спать. «Бездуховность», — вспоминает она, осторожно залезая под одеяло. Она еще некоторое время лежит с открытыми глазами и видит, как колеблется на стене свет от фонаря.
…Не забыть пачку маргарина докупить в тесто, а то несдобное получится.
…Интересно, Нинка вернется к понедельнику или нет?
…О чем это они толковали: бездуховность какая-то, погибнет мир? Выставляются друг перед другом, и Тамарка туда же.