Моченые яблоки
Шрифт:
— А в Калининграде какой климат? — томно растягивая слова, спрашивала Светка.
— Исключительно морской, — пожимая Светкин локоть, говорил поклонник.
Потом беседа пошла живее, обнаружились общие знакомые.
— Так у нас его бывшая жена работает. Не теряется, должна вам сказать, завела кого-то с деньгами, одевается, как модная картинка…
Бюллетень, по которому гуляла Светка, был не поддельный — настоящий бюллетень с ОРЗ. И все-таки, столкнувшись у входа в ресторан с возвращавшимся из типографии Семеном Адольфовичем, она не на шутку перепугалась.
— Чтоб завтра была у меня, — прошипел Семен
Но она и назавтра не пришла. «Подождет. Что он мне может сделать?» — решила она, поразмыслив и вполне оправившись от испуга. Зато в тот же день встретила на улице Виктора Васильева. «Ну город! — подумала Светка. — Шагу не дают ступить».
— Тебя привлекать собираются, — сказал Виктор.
— Чего?
— Привлекать, говорю, за дачу ложных показаний.
— Каких еще показаний? Я ничего никому не давала, — растерянно сказала Светка.
— Ты тогда беги скорей и скажи об этом директору, — перейдя на доверительный шепот, посоветовал Виктор. — Беги, беги, а то привлекут до пяти лет.
«…Рутор теперь жалеет, что когда-то продал свою часть дома. «У Илги с малышом, — говорит он, — была бы собственная дача». Лийзе знает другое: Илге не нужна дача, она, Лийзе, завещает ей свою часть дома, но Илге и это пока не нужно. Ей нужно уехать к себе в Таллин. Она молода. Она не должна все время плакать. Она должна всю жизнь помнить Эйно, но всю жизнь плакать она не должна. Глаза у женщин и без того стареют прежде, чем остальное. Какие ясные, пустые глаза у девушек! Они еще не знают, что им предстоит.
А в той части дома, которая по завещанию, оставленному отцом, принадлежала Рутору, живет семейство Сааремяги — отец, мать и дочь. Все трое они работают в музее, что в бывшем здании Ратуши.
Однажды Вольдемар Сааремяги принес Лийзе старую, пожелтевшую от времени газету, в которой было написано, какой замечательный фотограф Эйно Тоо и что только «благодаря работе Эйно Тоо останется запечатленной жизнь нашего замечательного курорта».
Лийзе теперь плохо видит из-за глаукомы, и Вольдемар Сааремяги сам любезно прочел ей то, что писали про Эйно, когда в Ратуше еще не было музея, когда еще не заглох целебный ключ в Тринкхалле, а на променаде только начинали устанавливать мраморную тумбу для солнечных часов, что и по сей день показывают точное время. А еще раньше, гораздо раньше, когда Лийзе Ракасел было восемь лет, газета в городе выходила только на русском и немецком языках.
Сааремяги — маленький толстый человек — что-то извлекает из большого толстого портфеля:
— Хотите узнать, про что писали в газетах, когда вам было всего восемь лет?
Ему, должно быть, кажется, что это было при царе Горохе, потому что самому Сааремяги только сорок пять. Лийзе вежливо, чтобы не обидеть его, говорит.
— Я отлично помню, что тогда было, но с удовольствием послушаю.
И Сааремяги читает:
— «Все готово к сезону: оркестр приглашен, купальные заведения приготовлены, квартиры приведены в порядок, лавки наполнены.
Все совершенно готово, и недостает только гостей, которые конечно же прибудут и вознаградят за возлагаемые на них надежды.
Бывали годы, когда ожидания сбывались блестяще, когда число приезжих было велико и многих окружало сияние богатства.
Но случались годы,
Да, так было во все времена, Лийзе это прекрасно помнит: много приезжих — значит, у Эйно много работы и в доме есть деньги. Мало приезжих — и работы, и денег мало. Но это не делало ее менее счастливой, она всегда знала, что не деньги, нет, не деньги приносят в дом радость. И так же думал Эйно, он говорил: «Никаких денег не хватит, и без денег можно жить». Он был веселым человеком, ее Эйно…»
Сергей Петрович все-таки побывал у директора типографии тайком от Тони.
— И правильно сделал, — сказала, когда он приехал домой, Анна Тихоновна. — Неужели ни с чем возвращаться? Да я бы извелась вся.
— Очень вежливый человек, — рассказывал Сергей Петрович. — Все, по-моему, правильно понял. Тоня его недаром хвалит.
— Так обойдется? — с надеждой спросила Анна Тихоновна.
— Ну неужели не обойдется? — твердо ответил Сергей Петрович.
На самом-то деле он не был уверен, обойдется ли. Директор сказал: разберемся, хоть казалось, в чем тут еще разбираться? И так все ясно.
Шли дни. Тоня не звонила (обычно вместе со Славкой звонили с переговорной каждую неделю), ничего не сообщала.
— Нет вестей — хорошие вести, — говорила Анна Тихоновна, зная, что муж нервничает, хоть и не подает вида. — Может быть, Тосю пошлем, пусть узнает.
— Нечего еще и Тоську в это впутывать, — сказал Сергей Петрович.
Анна Тихоновна промолчала. «Как будто Тоська не знает», — подумала она.
— Слишком много народу об этом знает, — сказала Алевтина Тоне, придя вечером того дня, когда Сергей Петрович уехал в Радченко.
— Ну и что?
— Как это что? Ведь слухи прилипчивы. Один сказал: «Украла», другой сказал: «Не украла», а третий уже думает: «Может, и не украла, но ведь зря говорить не станут».
— Да, ты права, — поскучнела Тоня. Она представила себе, что слухи в таком искаженном виде могут дойти и до Клима. Лицо ее запылало.
— А ты знаешь, кто заявление состряпал? — сказала она. — Светка!
Алевтина ошеломленно молчала.
— Да, да, представь себе, мне отец рассказал. Не знаю только, откуда он узнал.
Дни мастера наборного цеха Светланы Осиповны Подгорной были бы сочтены, если бы она, прежде чем прийти в цех, где ее ждала разъяренная Алевтина, не отправилась в приемную директора просить срочной аудиенции.
— Мне срочно нужно, срочно, — убеждала она секретаршу.
— Ну какая у тебя может быть срочность? — не поддавалась та.
— Да ты ему только доложи, что пришла Подгорная по поводу заявления.
Секретарша, презрительно дернув плечом, пошла в кабинет и через секунду вышла.
— Ну проходи, — сказала она удивленно.
Когда в городском саду над Волгой зацвели липы, Антонину Сергеевну Завьялову назначили начальником наборного цеха. Федору Павловичу Ставицкому, бывшему начальнику, Никитин велел уйти по собственному желанию, «в противном случае, — пригрозил он, — будете уволены по несоответствию». Федор Павлович понимал, что по несоответствию уволить его трудновато (наборный цех всегда ходил в передовиках), но затевать тяжбу не стал.