Моченые яблоки
Шрифт:
— Я к тебе Пучкова подошлю. Его надо делать замом по науке.
— Но зам по науке у меня есть, — сдерживаясь, ответил Архипов.
— Кто?
Как будто он не знал кто!
— Кутс.
— Ты же провожаешь его на пенсию.
— Кто это сказал?
— Это я сказал, — спокойно произнес Филимонов и, не дав Архипову ни секунды, закончил: — Значит, договорились, я подошлю Пучкова.
Некоторое время Архипов сидел с телефонной трубкой в руке, потом положил ее на рычаг. «Вот оно что. Он понимает, что я не возьму Пучкова на место Кутса, он это прекрасно понимает! Выходит, он меня
Вошел, постучавшись, Первухин. Было видно, что он все знает.
— Если хотите, я переговорю с Львом Гавриловичем, — сказал он, усаживаясь в кресло.
— О чем? — спросил Архипов. Первухин взглянул удивленно:
— Разве не все ясно?
— Нет, не все, — резче, чем следовало, ответил Архипов.
Снова зазвонила «вертушка». На этот раз это был Зариньш. Архипов подождал, пока Первухин выйдет из кабинета, потом сказал:
— Ты знаешь, он меня подвесил.
— Значит, ты неправильно себя вел! — загремело в трубке.
— Не кричи, — попросил Архипов. — Он хотел, чтобы я убрал Кутса.
— Как?!
— А вот так. Он хотел, чтобы я поменял Кутса на Пучкова.
Зариньш тогда уезжал за границу. «Как не вовремя я уезжаю», — все повторял он. И сейчас, должно быть, мучается, не зная, чем кончилось у Архипова.
Разумеется, он не смог бы ему помочь. Но был бы рядом — и этого достаточно. Сколько уже лет они рядом? С того далекого дня, когда долговязый десятиклассник Митя появился в доме на Трубниковском: Ляля пригласила его на свой день рождения. В тот — первый — раз он так и не понял, кем приходится Ляле этот парень в кителе со споротыми погонами — братом? Оказалось, дядей. Он был старше Мити на три года, но был фронтовик и потому неизмеримо старше. Почему-то он выделил Митю из компании «гогочек», собравшихся в тот вечер у Ляли. Это он так говорил «гогочки», вкладывая в это слово презрение к чистеньким мальчикам, ничего еще в жизни не видевшим.
Выяснилось, что Митя собирается поступать в тот же институт, куда уже подал документы Коля. Так они оказались вместе, и ничто — ни Митина женитьба на Ляле, ни развод с ней — не изменило их отношений, хоть были совсем разные: сдержанный, спокойный Архипов и шумный, как петарда, Зариньш. Любил он казаться барином, разговаривал покровительственно, но был преданным и верным. И должно быть, мучается сейчас там, в своей загранице, не зная, чем кончилось дело у Мити.
А дело кончилось тем, что Архипов выгнал, буквально выгнал из своего кабинета Пучкова, когда тот, нагло и весело улыбаясь, сказал в ответ на какой-то вопрос: «Разве не все ясно? Ведь вам звонили…»
Вскоре после этого Филимонов вызвал Архипова к себе и, глядя не на него, а на то место, где он сидел, спокойно и уверенно произнес:
— Есть мнение, что ты стал работать хуже.
Следующую секунду Архипов вспоминает как самую стыдную. Он зачем-то улыбнулся и вдруг увидел эту свою улыбку каким-то зрением изнутри и ужаснулся: улыбка была заискивающей. Секунда слабости и страха тотчас же прошла, и он встал с кресла, хоть разговор не закончился.
— Мы займемся твоим
Вот как это закончилось. Впрочем, нет, не так. Закончилось дома, куда он поехал после разговора с Филимоновым. Не мог вернуться в институт и поехал домой и дома упал, не дойдя до дивана, насмерть перепугав мать.
Когда очнулся, увидел, что весь в крови, и ковер в крови, и подушка, которую мать подложила ему под голову. Врач сидел около на корточках. Кровь шла носом, ее еще долго не могли остановить.
— Это вам повезло, — сказал врач. — Это как пробки при коротком замыкании: вылетают, и нет пожара.
— А так был бы пожар? — слабо спросил Архипов.
— Пожар не пожар, а инсульт был бы, — весело ответил врач.
— Елена Петровна! Вас к телефону.
Она теперь боялась телефонных звонков. Вдруг позвонят и скажут, что Митя умер. Останешься на всю жизнь вроде бы чем-то виноватой. А чем? Ей хорошо и весело с Вадимом. Неужели надо было от этого отказаться? Во имя чего отказаться?
— Во имя долга, — твердит мать.
Какой тут, к черту, долг! Кто кому должен, в конце концов? Может, это как раз Архипов ей должен за пустые скучные годы. Даже в отпуск никогда не съездили по-человечески. Курорты его раздражали. За границей были только один раз, и то в Болгарии. Архипов набрал с собой книг и все три недели от них не отрывался. Даже в ресторан — наказание какое-то! — только два раза удалось вытащить.
А Вадим — рыцарь. Для женщины, особенно когда ей уже за сорок, это очень важно. Так жить, как живет Архипов, можно только в юности, когда кажется, что еще две жизни впереди. Сейчас-то ясно, что впереди только то, что будет сегодня. С какой же стати ей отказываться от Вадима, который ее прекрасно понимает и именно так и говорит:
— Каждый день живи как последний день.
Позвонила мать, сказала, чтобы Ляля зашла после работы к Нине Константиновне, взяла рецепты и заказала бы для нее лекарства в аптеке.
Вот так всегда. Собирались сегодня с Вадимом в Дом актера. Впрочем, она успеет. Вадим подвезет ее и подождет в машине. Что за наказание! Другие разводятся и больше никогда друг друга не видят, а тут заходи к его матери, навещай его в больнице…
— Неужели ты не поедешь к Мите в больницу? — каждый день повторяла Ксения Георгиевна, и Ляля наконец сдалась, поехала.
Больница — ужас! Из чистого упрямства не захотел лечь туда, куда ему полагалось. На него там, видите ли, будут смотреть как на покойника. Вечные фокусы, вечная гордыня — до чего это ей надоело!
А тут еще говорят, что завтра возвращается директор. Когда он узнает, что Митя в больнице, поднимет панику, будет смотреть на нее волком, как будто и в этом она виновата. Коля, так же как мать, не может простить ей связи с Вадимом и того, что Митя ушел.
Выйдя замуж за Митю, Ляля не захотела менять фамилию. Осталась Зариньш, так ей больше нравилось. Здесь, на заводе, это имело свои преимущества. Фамилия у них редкая, и то, что Елена Петровна Зариньш из планового отдела — родственница директора, — знали все.