Моби Дик
Шрифт:
Вот с всклокоченной бородой, в переднике из жесткой акульей кожи Перт стоит между горном и наковальней, и удары его тяжелого молота звучат торжественно и неторопливо. К нему подходит мрачный Ахав. Он стоит и смотрит, как кузнец выхватывает из огня раскаленное железо и обрушивает на него молот. Стремительная стая искр разлетается во все стороны.
— Как горячи эти искры, Перт, они отчаянно жгутся; почему же они не обжигают тебя?
— Потому что я весь обожжен, капитан Ахав.
— Что это ты ковал, Перт?
— Перековывал
— И ты можешь снова сделать его гладким и острым?
— Да, сэр, могу.
— Ты, верно, можешь разгладить любой рубец и убрать любую зазубрину, каким бы твердым ни был металл, так, кузнец?
— Да, сэр, могу разгладить все рубцы, кроме одного.
— Взгляни сюда, кузнец, — сказал Ахав и горестно провел ладонью по своему иссеченному морщинами лбу. — Ах, если бы ты мог стереть мои морщины и разгладить этот рубец? С какой радостью я лег бы под самый тяжелый твой молот…
— О нет, сэр! Я сказал, что могу разгладить все рубцы, кроме одного: кроме такого.
— Он врезался мне в самую кость, кузнец. Весь мой череп в рубцах. Их разгладить могу лишь я. И для этого мне нужен такой гарпун, чтобы и тысячи дьяволов не могли его затупить. Можешь ты выковать такой гарпун?
— Могу, сэр.
— Ну так живей, за дело! Живей! Живей! Я сам буду раздувать тебе пламя.
Скоро гарпун был готов, и оставалось только закалить его. Перт пододвинул к горну кадку с водой.
— Нет, нет, никакой воды! — воскликнул Ахав. — Тут нужна закалка посерьезнее. Тэштиго! Квикег, Дэггу! Сюда, гарпунщики! Согласны дать мне свою кровь, чтобы закалить в ней гарпун для Белого Кита?
И выхватив у Перта клещи, он поднял над головой рас-каленный гарпун.
Гарпунщики молча кивнули. Они выхватили ножи, и горячая кровь заструилась в чашу.
— Крещу тебя не во имя бога, а во имя дьявола! — вскричал Ахав, и смертоносная сталь с шипеньем погрузилась в кровь.
Так закален был гарпун Ахава.
В раструб гарпуна вогнали шест, Ахав взял в руки свое оружие и хмуро зашагал на шканцы. Костяная нога и ореховый шест мертво стучали по доскам палубы.
Глава пятьдесят седьмая
Счастливчик «Холостяк» возвращается домой
Теперь мы находились почти в самом центре промыслового района, и охотничий азарт охватил всю команду «Пекода». Матросы целыми сутками не выходили из вельботов, до полного изнеможения преследуя китов. Но результаты охоты пока еще были невелики.
Однажды мы встретили нантакетский китобоец «Холостяк», на котором уже закупорили последнюю бочку масла и задраили переполненный трюм. Празднично разукрасив свой корабль, счаст-ливые китобои возвращались домой.
Это было действительно веселое зрелище. Дозорные на мачтах повязали свои шляпы длинными красными лентами, развевавшимися по ветру. На
Впоследствии мы узнали, что «Холостяку» сопутствовала редкостная удача, тем более удивительная, что другие китобойцы, промышлявшие в этих же водах, целыми месяцами не могли добыть ни одного кита. А на «Холостяке» не только раздавали запасы говядины и сухарей, чтобы освободить место для спермацета, но еще и выменивали у встречных пустые бочки, и, наполнив их спермацетом, устанавливали в каютах, так как на палубе уже места не было. Говорили даже, что матросы законопатили и просмолили свои сундуки и налили в них спермацет, что стюард заткнул носик кофейника, чтобы хранить в нем спермацет, а кок заполнил спермацетом котел, так что не в чем было варить суп, а гарпунщики налили спермацет в раструбы своих гарпунов, и что вообще на судне спермацетом было заполнено все, кроме карманов капитанских штанов, которые он оставил пустыми, чтобы было куда засовывать руки в минуты особенного самодовольства и благодушия.
Корабль-счастливчик приблизился к мрачному «Пекоду», и мы услышали варварский шум и гулкие удары, а немного спустя разглядели толпу матросов, окруживших огромные котлы салотопки, превращенные в барабаны. На котлы была натянута кожа с брюха черного дельфина, и весельчаки дружно колотили по ней кулаками, извлекая грохочущие дикарские звуки, под которые на шканцах плясали офицеры и гарпунщики с темнокожими девицами, сбежавшими с Полинезийских островов. Капитан «Холостяка» — властелин и повелитель всего этого веселья — гордо высился на приподнятой части шканцев с бутылкой и стаканом в руках.
Ахав тоже стоял на шканцах своего корабля. И когда корабли поравнялись, один — ликующая благодарность за то, что было, другой — тяжелое предчувствие того, что
будет — то оба капитана олицетворяли глубочайший контраст этой сцены.
— Давай сюда, старик! К нам! Выпьем за удачу! — кричал веселый капитан «Холостяка», потрясая бутылкой.
— Не видел ты Белого Кита? — проскрипел в ответ ему мрачный Ахав.
— Видеть не приходилось, а слышать случалось, да только я в него не верю. Иди сюда!
— Плыви себе! — ответил Ахав. — Что-то больно ты весел. Никто из команды не погиб?
— А, ерунда! Всего лишь двое черномазых! Но что ж ты, старина, стоишь? Иди к нам, у нас весело. Трюмы полны, и мы возвращаемся домой.
— А у меня трюмы пусты и я иду из дому, так что нам не по пути, — еще мрачнее сказал Ахав и крикнул матросам: — На баке! Ставь все паруса! Руль на ветер!
И корабли разошлись. «Холостяк» весело и легко несся к дому, подгоняемый попутным ветром, а «Пекод» шел навстречу ветру, мрачно и упрямо пробиваясь к своей гибели.