Моби Дик

Мелвилл Герман

несколько лет вперед и все припасы для него надежно упрятаны в трюмы.

Обычно, когда наступала моя очередь быть дозорным, я не спеша карабкался по вантам навстречу Квикегу или кому-нибудь другому, спускавшемуся вниз, чтобы уступить мне свое место на верхушке мачты; мы оба останавливались на марсе поболтать, потом оба продолжали свой путь — один вниз, другой — наверх; потом, присев на мар- са-рей, я оглядывал все свое громадное водное хозяйство и только после этого неторопливо добирался до верхушки.

Должен признаться, что дозорным я был неважным. Разве

мог я, забравшись на такую высоту, где рождались и мысли, соответствующие этой высоте и обнимающие собой всю вселенную, разве мог я на такой высоте помнить главную заповедь дозорного? А заповедь эта гласит: «Не зевай, смотри в оба и обо всем, что заметишь, кричи вниз»!

Я должен по-дружески предупредить вас, владельцы китобойных судов: если к вам придет наниматься бледный юноша с высоким лбом и мечтательными глазами, не берите его в команду, он слишком склонен погружаться в размышления. Такой мечтатель может проторчать на мачте хоть всю жизнь, но это не принесет вам никакой прибыли. Не зря ведь один гарпунщик сказал однажды такому вот юному философу:

— Эй ты, обезьянка! Мы больше года уже плаваем, а ты еще не заметил ни одного кита. Что-то, когда ты стоишь на мачте, киты нам попадаются реже, чем зубы у курицы!

Может быть, и правда, киты не попадались на пути корабля, когда этот юноша был дозорным, а может быть, целые стада китов проплывали мимо, только зачарованный ритмичным покачиванием мачты и своими мыслями, которые в том же медлительном ритме сменяют одна другую, этот одинокий мечтатель погружался в необъятную бездну своей души, и далекий плавник, мелькнувший в океане, как и все другое, мимо чего скользит взор, представлялись ему каким-то неясным воплощением его грез, растворяющихся во времени и пространстве.

Но горе тебе, если погруженный в эти поэтические грезы, ты забудешься и передвинешь ногу или разожмешь руку, сжимающую тонкий поручень! В тот же миг ты с ужасом вернешься к действительности; и может случиться, что

в этот прекрасный солнечный день, когда так прозрачен воздух и ласковы волны, ты сорвешься с мачты и с ужасным коротким криком полетишь вниз головой в морскую пучину и навсегда скроешься в ее синеве. Помните об этом, о юные мечтатели!

Глава двадцать пятая

Золотая монета

Через несколько дней после истории с трубкой, как-то после завтрака Ахав поднялся из каюты на палубу. В это время дня он, подобно большинству других капитанов, имел обыкновение прогуливаться на шканцах точно также, как сухопутные братья моряков имеют обыкновение после завтрака прогуливаться в саду.

Костяная поступь громко раздавалась по всему судну, и однообразный маршрут капитана от грот-мачты до нактоуза и обратно был отмечен на палубе маленькими выбоинами, которые оставлял после себя каждый его шаг. И, как шаги его оставляли следы на палубе, так и одинокая, неутомимая мысль оставляла следы на его лбу, искореженном мрачными морщинами. В это утро морщины его были глубже, чем обычно, и глубже, чем всегда, вонзался в палубу его костяной каблук; неотступная тяжкая

мысль, владевшая им безраздельно, казалось, шагает вместе с ним по шканцам от грот-мачты до нактоуза и обратно.

— Ты заметил, Фласк? — прошептал Стабб. — Цыпленок уже стучится в скорлупу. Скоро вылупится.

Так прошел день: Ахав ненадолго уходил в свою каюту, но почти сразу же снова появлялся на палубе, и все шагал по ней и шагал, все с той же исступленной неподвижностью во взгляде.

Когда спустились сумерки, он остановился у борта, вставил костяную ногу в опорное отверстие, ухватился за ванту и приказал Старбеку собрать всю команду.

— Сэр? — недоуменно произнес Старбек, услышав приказ, который отдается на корабле лишь в самых чрезвычайных обстоятельствах. 

— Всех на ют! — повторил Ахав и крикнул вверх: — Эй, мачтовые! Быстро — вниз!

Все собрались на шканцах, со страхом и удивлением глядя на Ахава, мрачного, как небо перед бурей, а он, взглянув на людей, шагнул вперед и возобновил свою угрюмую прогулку по палубе, словно перед ним не было ни души. Опустив голову, нахлобучив шляпу, он шагал и шагал, не слыша удивленного шепота матросов, но вдруг остановился и неистово выкрикнул:

— Люди! Что вы делаете, когда замечаете кита?

— Подаем голос! — хором откликнулись матросские глотки.

— Отлично! — восторженно воскликнул Ахав, словно радуясь дикому воодушевлению, которое вызвал у матросов его неожиданный вопрос. — А что вы делаете потом?

— Спускаем вельботы и идем в погоню!

— И под какую песню гребете?

— «Убитый кит или разбитый вельбот!»

Странное, яростное одобрение разгоралось во взгляде капитана при каждом ответе, а матросы с недоумением переглядывались, не понимая, почему от таких праздных, казалось бы, вопросов в них тоже разгорается какая-то свирепая радость. Внезапно повернувшись и крепко, почти судорожно ухватившись за ванту, Ахав сказал:

— Вы, мачтовые, уже слышали от меня приказание по поводу Белого Кита. Теперь я обращаюсь ко всем: ищите его!.. Видите эту золотую монету? — Он поднял кверху испанский дублон, сверкающий в солнечных лучах. — Цена ей шестнадцать долларов. Разглядите ее получше. Мистер Старбек, подайте мне молоток.

Пока Старбек ходил за молотком, Ахав тщательно тер золотой диск полой своего сюртука, словно желая, чтобы золото сверкало еще ярче. Взяв у Старбека молоток и держа его высоко поднятой рукой, а другой рукой подняв монету, он шагнул к грот-мачте и торжественно заявил:

— Тот из вас, кто первым увидит кита с белой головой, морщинами на лбу и свернутой челюстью, тот, кто первым увидит белоголового кита с тремя ранами у хвоста по правому борту, тот, кто первым крикнет, что видит Белого Кита, тот получит этот золотой!

— Ура!.. Ура!.. — кричали матросы, размахивая зюйдвестками, пока Ахав прибивал монету к мачте.

— Итак, помните о Белом Ките! — воскликнул Ахав и бросил на палубу молоток. — Навострите глаза, братцы! Вглядывайтесь в воду, ищите в ней белое пятно, и если заметите хоть белую точку, подавайте голос.