Мобберы
Шрифт:
– Где же клад? – занервничал патрон, сворачивая на улицу, ведшую к дому Андрея Никитича. – Что ты мне плешивого лохматишь?
– К-клада я пока не нашёл, – повинился Калитвинцев.
Патрон расценил это по-своему:
– Не хотим, значит, по-хорошему. Ладушки. Причалим сейчас к тебе домой, вызвоню своих костоломов, и ты у нас сразу разговорчивым станешь…
Костоломов он вызвонил ещё по дороге. Приостановил «четвёрку» за квартал до дома Андрея Никитича и что-то гавкнул в мобильник. У Калитвинцева затряслись поджилки. Он догадывался, что за этим последует. Дыба, расплавленное олово, бензопила,
– Стоять! – взревел не ожидавший такой дерзости патрон.
Он бросил мобильник, схватил лежавший на коленях пистолет, но выстрела не последовало. Андрей Никитич подхватился и драпанул по улице так быстро, что даже пятки в изношенных скороходовских туфлях засверкать не успели. Он пробежал два или три квартала, пока совсем не изнемог и не упал на газон в чужом дворе. И здесь чуть погодя до него дошёл весь кошмар его положения. В машине остались ключи от квартиры, гаража и рабочего кабинета. В пиджаке были только паспорт и банковская карточка, на которой лежала тысяча рублей. Проведя ночь под открытым небом, Андрей Никитич понял, что ни домой, ни на работу идти не отважится. Патрон со своими вурдалаками только и ждут его появления. И тогда – дыба, расплавленное олово, бензопила, автоген… Нужное подчеркнуть.
Он шёл по питерским задворкам и клял себя за то, что связался с этими окаянными сокровищами. Сидел бы в музее, занимался анализом русской живописи – нет, адреналин ему подавай! Вот и снабдят его адреналином по самое не хочу…
– Где же вы жили? – спросил Джим, которого рассказ блудного искусствоведа вынудил расчувствоваться.
– Где п-приходилось. Спал в парках на скамейках. Лето б-благодатное, ни ангины, ни б-бронхита не подхватил. С едой тоже на первых порах было более-менее: понемножку снимал через б-банкомат деньги, покупал хлеб, сыр, ряженку… Старался много не тратить, но всему, как вы знаете, есть п-предел. Деньги на карте к-кончились, взять их неоткуда, вот и хожу, ищу снедь в б-баках. Там йогурт просроченный попадётся, там кефир в упаковке кто-то не д-допил…
– Вы так ни разу и не приходили к себе?
– Ни разу, – Андрей Никитич поник головой. – Как вспомню того… с п-пистолетом, так сразу кровь стынет. Вам этого не п-понять.
– Мы вас понимаем, – сказал Джим. – И мы знаем, что ваши опасения не напрасны. Но на что вы надеялись? Не могли же вы бомжевать всю жизнь!
– Б-безусловно. Эти несколько недель стали для меня пыткой. Я и так был не слишком упитанный, а тут похудел к-килограммов на пятнадцать. Про одежду уже и не говорю…
– Да, видок у вас непрезентабельный, – отметил Хрофт. – Только для таких заведений и годится.
Он презрительно оглядел заплесневелые стены закусочной. Андрей Никитич пристыженно смолк.
– Человека, который шантажировал вас, больше нет, – сказала Рита. – После того как вы убежали, он поехал к вам домой, чтобы найти в компьютере вторую часть статьи о капитале, ведь у него были ключи от вашей квартиры. Однако во дворе он попал в аварию. Его дружки подъехали, когда он находился без сознания в разбитой
– Вы в-видели его?
– Я с ним разговаривала. Пыталась узнать у него, где искать капитал, но он сказал лишь про портфель с картой-обманкой и показал на пальцах крест.
– А его п-подручные?
– Они каким-то образом разузнали, что в деле поиска сокровищ появилась третья сторона, то есть мы, и с того момента не дают нам проходу. Сейчас мы идём с ними вровень, но они всё время фолят. Сегодня они похитили нашего друга и требуют за его освобождение новые сведения по делу о капитале. Счастье, что мы вас встретили!
– Смогу ли я чем-то п-помочь вам?
Рита вынула из сумочки шариковую ручку, написала на обёрточной бумаге: «Карл Брюллов. Помпеи» – и пододвинула листок к Калитвинцеву.
– Это мы прочли, применив пушкинский шифр к стихотворению Веневитинова. Но на что должна указывать картина Брюллова, нам неизвестно.
– Вы п-проницательны, – произнёс Андрей Никитич, посмотрев на листок. – Над пушкинской криптограммой я бился дня три. А вот на этапе с картиной завяз окончательно. Её тайна для меня за семью печатями.
– Вы же писали, что сокровища Зинаиды Александровны почти у вас в руках!
– Я писал н-несколько сдержаннее. Я подначивал своих читателей, не более того… Сокровища Зинаиды Александровны всё ещё остаются для меня журавлём в небесах. А теперь мне и подавно не до них.
– Андрей Никитич, от вас зависит, доживёт ли наш друг до завтрашнего вечера! Скажите хоть что-нибудь!
– Тужься, папаша, тужься, – Хрофт синтезировал из пальцев кулак, повозил им по щелястому столу.
– А вы п-поможете мне вернуться к людям?
– Гадом буду, если не помогу! Век воли не видать!
Калитвинцев покосился на его руку, щедро разукрашенную татуировками.
– Он любит подтрунивать, – успокоила искусствоведа Рита и неприметно для Калитвинцева толкнула Хрофта под столом ногой: думай, что несёшь! – Мы рассчитываем на вашу чистосердечность, Андрей Никитич. А вы можете рассчитывать на наше всемерное содействие в деле вашего возвращения в лоно цивилизации.
Калитвинцев отпил из щербатого стакана столовский чифирь.
– Т-такое ощущение, что я правонарушитель, а вы меня изобличаете! Но я не совершал ничего п-противозаконного!
– Поэтому вам не надо бояться. Рассказывайте.
– Рассказывать по большому счёту нечего. Если вы прочли всё, что я написал о капитале, и разгадали шифр П-пушкина, то наши скакуны движутся по ипподрому абсолютно в-вровень.
– Мы сделали больше, – Рита вытащила из сумочки что-то завёрнутое в тряпицу. – Это нам передала мадам Иртеньева.
Калитвинцев развернул тряпицу, и на ладонь ему выпал перстень.