Мне – 65
Шрифт:
Кто-то из древних мудрецов сказал: если до двадцати ума нет, то и не будет, если до тридцати жены нет, то и не будет, если до сорока лет денег нет, то и не будет. Последнее – самое важное: без ума и жены прожить можно, а без денег и положения любой мужчина уже не мужчина. Но мне сорок, а это значит, что уже конец, осталось только лечь и помереть. Теперь, по возвращении в Харьков, можно объявить всем, что с Никитиным покончено! И пусть в местном отделении Союза Писателей СССР устроят на радостях неофициальный прием с половецкими плясками, организуют карнавал и праздничное шествие и по центральным
А день объявят праздником для местных писателей.
В продаже пакеты с молоком в полтора процента жирности, в два с половиной, три с половиной и, самое лакомство, – шесть процентов! Мы все, естественно, старались брать шестипроцентное, однако оно в продаже появляется редко. И тут же сметается с прилавков.
Ко мне в Москву приезжали посмотреть, как я устроился, как коллеги по харьковскому отделению Союза Писателей СССР, так и просто мои дорогие друзья. Как-то приехала Светлана, в Харькове она заведовала общим отделом райкома партии и выписывала мне партбилет. Я повел ее показывать Москву, завел по дороге в ближайший магазин на Тверской, тогда еще улице Горького, это оказался «Сыр», там, конечно, очередь, но в продаже нарезанные и завернутые в грубую серую бумагу куски сыра.
Светлана не поняла, почему я отмахнулся от пакета с нарезанными ломтиками сыра и потащил ее к соседнему отделу.
– А там что?
– Тоже сыр, – объяснил я. – Только это костромской, а тот вологодский. Костромской мягче, тебе понравится.
Она посмотрела на меня исподлобья.
– Зажрались, москвичи… Костромской, вологодский… Имена какие-то. У нас знают только одно название: сыр. И когда появляется в продаже, его тут же сметают.
– Здесь тоже не всегда, – признался я. – Но сейчас конец месяца. Да и то, видишь, все уже нарезано и расфасовано. Больше одного пакета не дадут.
– А если я снова стану в конец очереди?
– Можно, – согласился я, – но, во-первых, очередь громаднейшая… во-вторых, в третий раз уже не встанешь. И заморишься, и продавец так посмотрит, а то и откажется отпускать, очередь его поддержит…
Она покачала головой.
– Все равно зажрались! Подумать только, два сорта сыра!
– Иногда бывает сразу три, – сообщил я гордо. – Чеддер тоже появляется. Солоноватый и кисловатый такой, пикантный сыр. Но он совсем редко.
– С ума сойти, – вздохнула она. – Мы на Украине сыра годами не видим. А тут каждый месяц несколько сортов!
В Союзе Писателей СССР, согласно статистике, средний возраст писателей – 62 года. Средний возраст писателей-коммунистов – 71. А средний возраст членов парткома вовсе за 80 и далеко за восемьдесят. Это значит, что на заседания парткома почти никто не является: болеют или просто недомогают, доползти не в состоянии.
Положение сложилось совсем уж дикое, и тогда, чтобы как-то разгрузить пиковую ситуацию, двоих самых старых из парткома вывели, не дожидаясь, пока помрут, а на их места избрали самых молодых и достаточно ярких писателей-коммунистов, у которых безупречные личные дела: Петра Кириченко – он в писатели пришел из военных летчиков, и Юрия Никитина – этот прямо из литейного цеха.
Ну, а раз нас ввели в партком
Появились полиэтиленовые пакеты, в которые в магазинах заранее расфасовывают творог, сыр, всякие овощи. Дома, выложив творог, любая хозяйка старательно выворачивает пакетик, тщательно моет под струей горячей воды и подвешивает прищепкой на бельевой веревке. Нередко, зайдя в гости, видишь на кухне или в ванной целый ряд таких пакетиков в процессе сушки.
Но пакетики все накапливались, я вспомнил тот случай с одноразовыми пробками, когда их тоже старались как-то приспособить. Эти пакеты тоже вполне новые, годные для наполнения снова и снова. И люди предыдущей эпохи ну никак не могут примириться с нелепой мыслью, что такие вот пакеты – одноразовые! Это же расточительность, безумная расточительность!
Любому человечку нужно что-то для самоутверждения. Для большинства спасительным кругом является диплом о высшем образовании. Таким образом человечек – неважно, как он получил эту бумажку, – как бы приподнимается над теми, кто ее не получил. Потому для ничтожеств всех мастей было так важно, что у них – высшее, видите ли, образование, а вот у Никитина – его нет.
Увы, это же самое мнение разделяли и начальники отдела кадров. Не раз мне предлагали высокие посты в издательствах, а потом с изумлением узнавали, что у меня нет диплома о высшем образовании. Наконец один из приятелей сказал раздраженно:
– Я знаю, что для тебя это только повод для хвастовства, но… не пора ли кончать?
– С чем? – спросил я.
– С твоим бездипломьем!
– А что не так?
– Да все не так. Пора тебе одипломиться.
– Зачем?
– А чтобы ты, гад, был как все. И не выделялся из нашей серой массы.
– Это понятно, – сказал я, – но а мне лично зачем? А себя прекрасно чувствую.
– Это мешает карьере.
– Писателя?
– Нет, но нам хорошо бы иметь на высоком посту своего человека. А ты с твоей изумительной биографией подходишь как нельзя лучше. Уже не говорю о твоей работоспособности и прочих данных.
– Ну, спасибо…
– Не за что. Давай займемся этим делом. Ты родом из Харькова, да? Родителей проведывать ездишь?
– Да, – ответил я, – конечно, но…
– Никаких «но». Ты поступаешь в какой-нибудь тамошний вуз, я позвоню, чтобы приняли, а там экстерном или еще как…
Я пожал плечами.
– Ну, если от меня ничего не потребуется…
– Ничего, – заверил он. – В какой вуз, говори! Или в университет?
Я подумал, вспомнил, где среди студентов одни молодые девушки из сельских школ.