Мне 40 лет
Шрифт:
— Вы меня с кем-то перепутали, — холодно сказала я.
— Извини, дочка. А тут девушка молодая с пьесой не стояла? — спросила она удивлённо.
— Стояла, но ушла, — грустно ответила я.
— Ну, и слава богу, — ответила завлитка и убежала совершенно счастливая. При этом вся театральная критика надрывалась о том, что современных пьес нет, что драматургия умерла, а режиссёры ставили тридцать пятую «Чайку» в сезон и двадцать восьмого «Дядю Ваню».
И вдруг пьесу «Виктория Васильева глазами посторонних» решил напечатать альманах «Современная драматургия». Это был прорыв. К ней необходимо было предисловие, а у меня не было ни одного именитого человека, которому охота
— Я написала вам подробно всё, что думаю о пьесе, но отдам при условии, что вы пообещаете никогда это не публиковать. Мне кажется, предисловия — это не мой жанр.
Я пообещала. Она сказала:
— Приходите за этим письмом завтра в восемь в гостиницу. Я в это время завтракаю с Маркесом. Хотите познакомиться с Маркесом?
— В восемь? — ужаснулась я. — Я так рано не встаю.
— Даже ради Маркеса? — удивилась она.
— Зачем мне с ним завтракать? Я его и так всё время читаю, — ответила я.
— В таком случае я пришлю вам свой отзыв письмом, — сказала она. — Хотя вы меня удивили.
Меня много раз спрашивали, насколько я жалела потом, что не познакомилась с Маркесом. Но я не верила, что он может оказаться лучше своих текстов. Кстати, на фестивале показывали фильм по сценарию моей подруги Тани Александровой, но в этот период жизни мы мало общались — она ещё была амазонкой, а я уже многодетной матерью, и если мы болтали, то про мужиков, а не про творчество. Так что о наличии её фильма я узнала из интервью Маркеса «Огоньку», в котором он сказал, что фильм «Онежская быль» — лучшее, что увидел на Московском кинофестивале. Я благодарна ему за это, потому что Танька патологически скромна.
Однако предисловия не было, а сроки гнали. Я звонила по всему справочнику Союза писателей, но стояло лето — все отдыхали. Тогда вспомнила, что есть человек, который мне не откажет, однокурсник Александр Ерёменко. И плевать на то, что театральная общественность не знает имени лучшего современного поэта. Я принесла пьесу, и он наваял текст, от которого тошнило всю редакцию альманаха. Текст начинался словами: «Мне не нравятся пьесы Марии Арбатовой. Мне нравятся её стихи». Вслед за этим следовал изысканный разнос стихов. И если хватало сил дочитать до конца, то становилось ясно, что перед вами стёбный панегирик, а в альманахе было принято печатать предисловия типа некрологов. Однако, времени было в обрез, напечатали.
Это был поворот, потому что альманах читали все, и десятки незнакомых театральных деятелей стали звонить по телефону, пророчить будущее и приезжать домой читать новые рукописи.
Позвонили из российского Министерства культуры, пригласили на традиционный драматургический семинар в Рузу. Один из участников мог приехать только на полсрока, и раз я уже была опубликованный автор, министерство сочло меня доросшей. Семинары тогда решали всё и были кузницей кадров. Не имея родителей-писателей, покровителей-писателей и прокоммунистических пьес, можно было попасть в тусовку через семинар. Семинаром в Рузе руководила редакторша министерства Татьяна Агапова, дочь писателя Бориса Агапова, активно обслуживавшего сталинский режим. Когда я приехала, всё было в разгаре. Дама вызвала меня к себе в номер и, закурив сигарету, сказала:
— Говорят, у тебя характер гнусный, так что держись поскромнее. Я баб на семинаре не выношу.
— Кто будет моим руководителем? — наивно спросила я.
— Кто понравится, того и бери,
Я всё ещё не могла попасть в тон диалога, тут в дверь постучали, и немолодой интеллигентнейший питерский драматург, появившись на пороге, обратился к ней: — Извините, я принёс пьесу.
— Пьесу? — хохотнула она, как блатная Мурка. — Ну, ложись, поговорим.
Это был любимый слоган редакторши. Так разговаривали со мной хозяева отделов поэзии, а здесь модель была перевёрнута — отвязанная покупательница пьес отсматривала мужские тела.
— Когда будет обсуждение моей пьесы? — спросила я наивно. Технология семинара состояла в читке и обсуждении рукописей; пьесы, получившие высокую оценку, покупались министерством и распространялись по всем театрам страны.
— Никогда, — ответила хозяйка номера.
— Почему? — поинтересовалась я.
— Не нравишься ты мне, вот почему.
Я пошла к приятелям драматургам выяснять, что за спектакль тут играется. Объяснили, что это нормальная творческая обстановка и что права качать бессмысленно, потому что Таня всё равно сделает, как хочет её левая нога. Но что можно ей понравиться, тогда есть шанс. А главное, не поднимать глаз на её любимую игрушку, бездарнейшего амбала из провинции, которого она уже засунула репетировать в трёх центральных театрах. Амбал годился ей в сыновья, острил, как прапорщик, и всенародно хлопал её по заднице. Прошло время, и фамилию этого парня забыли даже те, кто играл в его пьесе.
Агапова ежегодно устраивала семинар как двухнедельный салон вокруг себя на государственные деньги, заканчивая коллективным празднованием своего дня рождения с церемонией вручения подарков. Пара девушек в чадре могла украшать этот пейзаж, но меня одной ей было слишком много.
Однажды, часов в двенадцать, я услышала хриплый хохот редакторши в холле под нашим этажом и выглянула из номера. Агапова в модном стёганом фиолетовом халате с чашкой кофе сидела в кресле, окружённая острящим мужским драматургическим населением. Эти халаты только начали завозить, и они означали «жизнь удалась». Я по всем статьям не принадлежала к классу женщин, у которых могут быть такие халаты, но совершенно случайно он у меня был. Невыразимо лимонного цвета и всё время кокетливо расстёгивался на груди, которая на несколько номеров больше, чем подразумевает покрой. Я решила умыть наглую тётку. Брызнула духов на молодое тело, спустилась по лестнице и присоединилась к компании. Праздник был испорчен, хохот кончился… мужское население переключилось на меня.
— Зачем ты напялила свой дурацкий халат? Она никогда не простит тебе! Что, некому было его показать? Теперь и это министерство не купит ни одной твоей пьесы! — ругал меня приятель. И действительно, даже после эмиграции Агаповой министерство оплачивало мне только пьесы, уже поставленные каким-нибудь театром, регулярно покупая бог знает какую макулатуру бог знает у кого.
Был ещё один семинар, на который меня не хотели. Хозяйкой его была дама, которую звали, скажем, Нона Оликова. Я почему-то вызывала у неё стойкую неприязнь. После того, как был объявлен официальный конкурс пьес на этот семинар, я отдала пьесу «Семинар у моря» и получила две отрицательные рецензии. А в Щёлыково поехали графоманы графомановичи. На следующий год я подала на этот же конкурс пьесу «Алексеев и тени». А когда позвонила по поводу результатов, Нона Оликова объявила, что на меня снова две отрицательные рецензии, поскольку и эта пьеса ниже уровня, обсуждаемого на семинаре. Я спросила фамилии рецензентов, Нона Оликова назвала Римму Кречетову и Вячеслава Долгачёва. Римма Кречетова была её подружкой и, понятно, могла написать любую рецензию, но с Долгачёвым она накололась, просто не могла знать, что года три назад Долгачёв хотел ставить именно эту пьесу.