Мне 40 лет
Шрифт:
Этой проблемой, от которой все эксперты были страшно далеки, я так всех достала, что Володя Размустов принёс мне стопку документов и сказал:
— У тебя много энергии, тебя надо чем-то занять, чтоб не мешала. Ты пишешь нормальные статьи по правам человека. Просмотри эти бумаги и попробуй написать проект статьи по защите материнства и детства.
Документы были те ещё: суконные лозунги про мать и дитя в стилистике комитета советских женщин. Их писали «Женщины России» и всякие кондовые комитеты. Я пошла убеждать Размустова, что такой совок уже невозможен. Что мать и дитя в одном флаконе — патриархальный миф, что права женщин существуют независимо от прав детей и т. д. Он посмотрел
— Это твои проблемы. Пиши бумаги, будем их обсуждать в рабочем порядке.
— Я могу написать это в жанре мелодрамы, триллера, поэмы, капустника и т. д. Но я в жизни не писала в жанре политических документов, — ответила я чуть ли не с кокетством. Мол, мы выше этого.
— Времени и желания обучать тебя нет ни у кого. У тебя есть несколько дней и возможность запрашивать документы в министерствах и ведомствах. Имей в виду, что, если у тебя ничего не получится, это войдёт в программу именно в том виде, в котором тебе не нравится. Всё, извини, мне больше некогда обсуждать это с тобой, — холодно сказал Володя, обозначив, что наши отношения из светски-соседских перешли в экстремально производственные.
Я никогда не работала в подобном режиме, но прикусила язык и пошла думать. Занимая определённое положение в своей профессии, я оказалась здесь полной неумёхой и честно начала учиться. Я стала запрашивать документы в министерствах, приходила фигня в толстых пакетах. Я просила цифры и факты, присылали планы, прожекты и лирические истории про то, как будут возведены детские оздоровительные лагеря и увеличены денежные пособия. А время шло. Я не имела своих каналов, не владела языком и логикой чиновничьего сословия, а никто из них не хотел посылать в группу помощника президента компромат на самих себя. Я звонила, просила, угрожала, вежливо обещали и снова посылали фигню.
Было понятно, что меня дурят, но не видно, в каком месте. Я была в отчаянии и начала искать цифры и факты по своим журналистским, феминистским и правозащитным каналам. В результате получилась картина, от которой темнело в глазах, и хотелось немедленно бросить всё и пойти в профессиональную политику.
Цифры, с одной стороны, международные конвенции — с другой, выглядели в сумме душераздирающе. Олег посмотрел текст и сказал: — Ты пишешь не программу для победы Ельцина, а программу для победы Зюганова. Всё это не результат реформ, а результат социализма. Если хочешь работать в команде, придётся понять, что амплуа журналиста-обличителя должно остаться за воротами Волынского, не потому, что надо лакировать действительность, а потому, что перед нами стоит совершенно конкретная задача. И мы выполняем её не ради конкретного Ельцина, а ради продолжения реформ.
У меня не было иллюзий по поводу стопроцентного выполнения президентской программы, поскольку предвыборная программа есть договор власти с народом. Одна сторона обещает, а другая требует выполнить обещания. Я не идеализировала обе стороны. Моей задачей было внедрить адекватное представление о правах детей и женщин в контекст общественного обсуждения и написания последующих программ. Только ленивый потом не переписал этого в свою программу.
Пока готовились выборы, я успела пожить несколько недель в Берлине на стипендии Академии искусств. Была предоставлена самой себе и получила колоссальный опыт, подтверждающий, что эмиграция была бы для меня смертью.
Богемная Рената, руководившая проектом, с копной рыжих волос и папироской с марихуаной, поселила меня в комнате с эркером, близняшке моего арбатского жилья. Я точно так же принадлежала наконец самой себе, точно так же валялись книги на подоконниках, точно так же матрас на
Я просыпалась ночью, и по щекам ползли слёзы от ощущения себя семнадцатилетней девчонкой в доме на углу Арбата и Староконюшенного. Берлин устроил мне фарсовое «дежавю».
Я встретила приятелей-эмигрантов пятнадцатилетней давности. Вечером в центре города меня чуть не изнасиловал турок; а днём итальянец невиданной красоты охмурил так, что я дошла до его подъезда. Потом включилось возрастное «а хрен его знает?», после которого говоришь «нет», чтобы потом долго жалеть. Я съездила в Гамбург к красавице Еве Гербердинг, переводившей мою пьесу. В одиночестве шлялась по музеям, базарам художников и распродажам. Иступлённо смотрела новости, чтоб хоть что-нибудь про Россию. Извела большую часть денег на телефонные звонки, и, когда оплачивала счёт, выезжая из гостиницы, служащая сделала почтительный книксен. В немецком понимании такие счета за разговоры из номера оплачивают только миллионеры.
Конечно, я могла повиснуть на Клаусе, но это кончилось бы реставрацией какой-то части отношений. И я с ним всего пару раз поужинала. Со мной что-то случилось в Берлине, я проиграла как гаммы какие-то юношеские комплексы. И вернулась домой к новому году, который мы с Олегом, оба в глубоком гриппе, встречали у телевизора. Дети украсили ёлку, накрыли стол и убежали веселиться своей компанией. Это был первый новый год в жизни, встреченный так камерно. Я никогда не думала, что это такой кайф. Что-то изменилось во мне во время Берлина, так сильно, что я решила бросить курить, и сделала это с первого января. А ведь я курила с шестнадцати, с перерывом на беременность.
Клуб «Гармония» давно переехал в ЦДРИ из профкома драматургов. По сути дела мы занимались арттерапией, и большая часть членов клуба принадлежала творческим профессиям, однако старая администрация, развращённая халявой, подозревала клуб в мощном бюджете, во взятках молодому директору и прочем. И хотя раз в неделю в солидной прессе выходила статья о нас, тётеньки, распускающие слухи о том, что клуб представляет собой лесбийскую оргию, школу обучения проституток и опасное политическое движение, регулярно засылали шпионок. Шпионки танцевали фламенко на часе Елены Эрнандес, снимали речевые комплексы на часе Иры Фетисовой, слушали мои ликбезовские разглагольствования о правах женщин, пили чай с печеньем, сдавали на всё это по пять рублей и продолжали подозревать у клуба двойное дно. В тот период, когда у всех поехала крыша на деньгах, видимо, не верилось, что люди практически бесплатно тянут эту лямку.
Тогда вообще всё смешалось в доме Облонских, особенно в культуре. Творческая интеллигенция судорожно продолжала искать хозяина. Демократы за свой стол не пускали, твёрдо считая, что «место артиста в буфете, а писателя — за письменным столом», и целый эшелон бывших антисоветчиков рванул к коммунистам.
Я понимала, что у меня есть штук пять рассказов, штуки три повести и один роман, и это повод показываться в качестве прозаика. Четырнадцать в основном поставленных пьес почему-то не считались литературой, в толстых журналах говорили одно и то же: «Конечно, вы замечательный писатель, но мы печатаем пьесы либо Солженицына, либо покойного классика». Я была ещё жива, и уже не была Солженицыным. Меня послал «Новый мир», «Октябрь», снова обвинив в сексуальной разнузданности творчества. Со мной довольно по-хамски вели себя издательства «Слово» и «Букмен», и уже я обвиняла их в разнузданности производственных манер.