Млечный путь (сборник)
Шрифт:
Тридцатого апреля, воспользовавшись короткой передышкой — натыканные повсюду снайперы и фаустники серьезно мешали движению, — рота Ланцева заняла третий этаж большого восьмиэтажного дома. Необходимо было перевязать раненых, подсчитать убитых, дать бойцам немного отдохнуть — все валились от усталости. Заботливый Тимоха, расчистив сапогами площадку на третьем этаже, вытащил из противогазной сумки буханку хлеба, две банки тушенки, какие-то полураздавленные овощи, напоминавшие помидоры, а из карманов две фляжки со спиртом — свою и ротного. В последний раз оглядев «стол», пригласил садиться. Сели по-татарски, скрестив ноги, вынули колпачки от зенитных снарядов.
Когда все выпили по колпачку, Тимоха — он сидел боком к окну и наблюдал за улицей — заметил в подвале дома напротив странное движение. Впрочем, он сказал об этом не раньше, чем опрокинул второй колпачок со спиртом.
— В подвал дома напротив то и дело входят какие-то люди, потом выходят из него. Судя по походке, все они старики и старухи. На нас не глядят, хотя не заметить нас трудно — у подъезда двое наших автоматчиков…
Расслабившийся от безделья и двух колпачков спирта Ланцев отреагировал не сразу.
— Какие люди? И почему только старики и — штатские?
Первым вызвался сходить посмотреть Егор Псалтырин, за ним потянулся второй номер. На всякий случай Ланцев пошел за ними. В подъезде, прячась от осколков зенитных снарядов, стояли двое часовых. На соседних крышах вновь ожили снайперы.
Сквозь дымку пожарищ Ланцев действительно увидел стариков и старух, торопливо вбегавших в подвал.
— Разрешите пугнуть? — автоматчик прицелился, но его остановил подоспевший Безродный.
— Сперва я проверю.
Он побежал к подвалу, за ним поспешил Псалтырин, а за ним все остальные, включая нового санинструктора — всем хотелось взглянуть на чудо.
Спустившись в подвал по стертым от времени кирпичным ступеням, разведчики оказались в довольно просторной комнате с высоким сводчатым потолком. Небольшая кучка пожилых немцев столпилась возле деревянного столика с горевшей на нем свечой. Все молчали. Когда молчание надоело, Тимоха спросил, кто они такие и зачем здесь собрались. Несмотря на его сильный тверской акцент, его поняли, и пожилой немец ответил. Немного помучавшись, Тимоха перевел:
— Он говорит, что сегодня тридцатое число.
Разведчики переглянулись.
— Ну и что?
— Он сказал, что каждый месяц тридцатого числа все, кому положено, собираются здесь и получают свою пенсию. Еще он сказал, что так было и так будет…
Некоторое время все молчали, разглядывая странных стариков, потом Тимоха тихо произнес:
— Теперь я знаю, почему они завоевали Европу, а в России дошли аж до самой Волги! Знаю!
После этого он замолчал и в тот день больше не произнес ни слова — просто сидел и мрачно допивал спирт, ничем не закусывая. Его никто не беспокоил, тем более, что немецкие снайперы разведчиков Ланцева пока не обнаружили…
Только через день, когда рота сменила позицию, продвинувшись
— А я знаю, что имел в виду младший лейтенант Безродный. Он имел в виду их фантастическое чувство долга. Вообще-то, это результат длительного воспитания, у нас в царской России этим славились военные училища типа Пажеского и Кадетского корпусов, но у немцев, похоже, это врожденный инстинкт, вот почему их так трудно было победить.
— Бред, — сказал Ланцев, — у немцев нет долга. У них — дисциплина. Железная прусская военная. Она охватила и гражданские институты и отразилась на воспитании поколений. Такое общество нельзя назвать свободным. Государство с таким режимом должно быть сильным и в военном отношении— на примере Германии это мы видим… Могло быть и у нас, если бы не наша национальная русская расхлябанность, необязательность, привычка к пьянству и воровству. Это — неизлечимо. В отличие от немецкой, наша дисциплина держится на штыках — во время войны это особенно показательно. Ты видела позади нас пулеметы? Это заградотряд. Они — позади каждой части, идущей в бой. Сразиться с немцами они не могут — не положено, но не дай Бог кому-нибудь из нас ненароком замешкаться в землянке или отойти назад по нужде! Расстреляют, ни о чем не спрашивая.
— А в тылу? В тылу же нет заградотрядов.
— Там есть партийная дисциплина для членов партии и контроль за всеми остальными со стороны этих членов. Так что и у нас, как и в Германии, долга нет — есть дисциплина и… страх. Прости, что я тебе об этом говорю, наверное, не надо бы… Но не смог сдержаться — все время думаю… А это опасно — думать…
Больше они на эту тему не говорили.
А уличные бои в Берлине продолжались. Однажды на Фридрихштрассе, в самой узкой его, восточной, части разведчики наткнулись на целый взвод столпившихся в бездействии тридцатьчетверок.
По уверению командира взвода — безусого, прыщавого юноши, впереди, на высоте третьего этажа, засели фаустники.
— Понимаешь, старшой, — кричал он в самое ухо Ланцеву, — мои ребята не хотят умирать! Они мне верят! Лexa, водитель мой, вчера из дому письмо получил, у него сын родился! Ну, подумай сам, зачем ему умирать?! Очень тебя прошу, пошли своих ребят, пускай выбьют этих гадов оттудова. К чертовой матери! Мне ж как раз мимо них надо! Там меня ждут, понимаешь? Приказ батальонного!
Ланцев стоял, думал. С каждым днем он почему-то все больше жалел своих ребят, иногда ему казалось, что каждый из них стал ему то ли братом, то ли сыном…
— Оставайтесь здесь, возле танков, а ты, младший, — со мной! Посмотрим, что там за фаустники.
Прижимаясь к стенам домов, он пошел вперед, за ним нерешительно устремился танкист; превращаться в пехоту ему вроде бы не нужно…
Повернув за угол, они увидели кого-то на третьем этаже. Но что это? Ланцеву показалось, что на полуразрушенном этаже без крыши маячили две головы в стальных касках. Обе каски показались ему надетыми на болванки.
Прижимаясь к стене, подползла Тина. Он показал ей на шевелящиеся каски, она посмотрела на них через свой прицел.
— Да это же дети! Кто сказал, что это фаустники?
— Вот он.
— У тебя что, танк подбили?
— Нет, не подбили, я их оттянул назад.
— Тогда какого хрена болтаешь! Струсил?
Танкист вытянул руки по швам, сейчас для него не было большего начальника, чем этот старший лейтенант.
— У тебя есть бинокль? — спросил Прохор.
— Нет. Да нам и не положено. А чего надо-то? Если чего надо, так мы и без бинокля могем…