Млечное
Шрифт:
и в сумерках лунных: живу на Земле.
Зима ли здесь, лето ли — солнце печёт, —
здесь речка печальная Лета течёт.
Торопятся месяцы, катятся годы
в летейские воды, в летейские воды.
Всё в мире по-прежнему: солнце, луна,
в апреле придёт неизбежно весна,
предметы, устои — на прежних местах, —
но тенью планета густой облита!
Зима ли здесь, лето ли — солнце печёт, —
здесь речка печальная Лета течёт.
Спешат
в летейские воды, в летейские воды.
Я — Сфинкс разгаданный Эдипа.
Увы, назначен мне исход
в сырую ночь, в немые всхлипы
летейских вод, летейских вод…
19 августа 1970
СВЯТОЙ ДОМИНИК
О, я верую страстно! Ты душу мою помяни,
заступи перед господом нашим, святой Доминик!
Заступи, заклинаю тебя человеком-Христом!
Да простится мне то, что колен не умел преклонить,
и гордыня мирская, и плоти потворство — за то,
что в слезах уходил от елейной премудрости книг
к благодати, твоим указуемой в небе перстом.
Помяни мои слёзы у отчих колен, Доминик!
Да не взыщет создатель за помыслов прошлых пути,
ибо вот я прозрел! А ещё ты раба помяни
Боттичелли, что к истинной вере меня обратил.
25 августа 1970
СОМНАМБУЛИЧЕСКИЙ РОМАНС
Я люблю тебя в зеленом!
Ветер зелен, веток зелень…
Кануть голубем с балкона
в чашу звёздных ожерелий,
раствориться, раствориться
в нескончаемых просторах —
эта радость только птицам,
только нам с тобою впору.
И повиснуть на маслинах
ветром, что метался в поле…
День томительный и длинный
ожиданием расколет
ночи, чёрные от крика
звёзд, их сладостного яда…
Этим летом, Федерико,
приезжай ко мне в Гранаду.
Смерти нет! Сердца, не верьте
этой выдумке упрямой…
Verde que te quiero verde.
Verde viento. Verdes ramas.
25 августа 1970
ЛИХОРАДКА
Я болен, я болен —
ни смерти, ни сна:
со всех колоколен
гундосит весна.
Скажите, доколе
мне долю нести —
оскомин дрекольем
глаголы пасти?
Спасти очертанья
исчерпанных слов?
Окстись,
на кой мне сдалось!
Но вот на приколе
восьмая весна —
я болен, я болен,
ни смерти, ни сна.
Лежу в этом мире
безумных потуг
в пустынной квартире,
в холодном поту,
лежу, точно в склепе,
в юдоли земной.
Но чудится: степи
простёрлись за мной —
погоня, погоня,
полтинники юрт,
приземисты кони
и стрелы снуют —
от них ускачу ли?
Полуденный зной…
Косоги почуяли
запах степной,
всё уже и уже
подковы охват —
погоня! Но ужас:
то скачут слова!
Я пойман — я эпик,
а эпоса даль —
то скифские степи,
то мокрый асфальт,
где лошади Клодта
и старый вокзал —
мальчишки в пилотках,
девчонки в слезах…
Наречь лихорадкой
хворобу мою
со дна Петроградской
восходит июнь.
28 августа 1970
УСТАЛОСТЬ
Со мною что же сталось?
усталость, ах, усталость.
Исчерпаны науки —
претит мне даже звук их
имён нескладно-сложных,
их злато истин ложных…
Я жрец высоких истин
пера, резца и кисти,
но я бессилен, боже, —
и музы немы тоже.
От формул и от грусти
сбегаю в захолустье —
но нет и здесь покоя!
Я вывожу рукою
такие закорюки,
что если стать от скуки
не суждено мне прахом,
то я умру от страха.
Они молчат, науки!
Но их немые звуки
зачем меня тревожат?
и время кто стреножит?
Науки немы, пусть их…
Молчат и музы тоже.
Усталости и грусти
я жрец. Мне август — ложе.
30 августа 1970
* * *
— День, ты сна не дал мне доглядеть —
где регалии ночные, где?
— Ночь, я истины твои постиг —
ты прости, я говорю про стих.
— День, все истины твои просты,
а стихи напористы, прости.
— Ночь, родительница ты идей,
я же только твой подёнщик, день.
31 августа 1970