Млечное
Шрифт:
и мне топор в натруженные руки
мой перевёртыш, мой послушный ямб.
В пылу математического чванства,
минувшее надеясь отстоять,
я создал параллельное пространство,
где юность продолжается моя.
Как ненавидит варваров Эллада!
Как ждёт её приемник Карфаген,
чтоб ночь минула —
ибо день расплаты
грядёт за нею с факелом в руке.
И если нас мечи не рассудили
у
то пробил час! — и Рим, и Нумиди́ю
мы победам, и это всё решит.
…Но если так, то уж не мой ли гений
поднимет человечество с колен —
и все пути сойдутся в Карфагене
на знает-бог-какую бездну лет?
Не мне ли два тысячелетья минус
на той Земле начать свои дела,
где не было России и в помине,
где двадцать лет как ты не родилась?..
Молчанье. Осень попросила слова.
Я проиграл, оставлена игра…
Мне думалось, решение готово,
а это — только первый интеграл.
Дрожат твои волшебные ресницы…
Но мнится мне:
над башнями Танит —
двоится мир, решение двоится,
и осень ничего не объяснит.
сентябрь 1966
* * *
Сашка канул
будто и не было
голые камни
белое небо
за плечи мешок
и канул как в воду
ушёл ушёл
и руки не подал
ветер в желудке
и в патронташе
ранним утром
ушёл наш Саша
в тулупе дыры
согреться нечем
злой как худые
галкины плечи
в белое белое
белое небо
канул Сашка
будто и не было
1967
ЕВРЕЙСКИЕ МЕЛОДИИ
Мне худенькие плечики твои не обнимать,
нам души человеческие тронула зима,
любовь мою нескладную с обидой пополам
и все пути обратные — метелью замела.
И некому ответить за печаль мою — и пусть
двадцатое столетие не жалует за грусть.
Стоит оно в шинели с карабином у плеча,
кровавое похмелие в тускнеющих очах.
12 марта 1967
— Папа, я поеду в Иудею!
— Брось свою нелепую идею!
Там война на море и на суше,
вся страна в огне, и храм разрушен;
реки изошли кровавой тиной;
по дорогам скачут сарацины;
по пустым дворам собаки лают;
гол и пуст лежит Ерушалаим…
Ах и ой!
Куда ты взгляд ни кинешь,
попраны
ум и совесть не имеют весу…
Поезжай-ка лучше ты в Одессу.
1967
Нам звёздный плед,
нам злые сны,
нам боль без края —
по всей земле
твои сыны,
Ерушалаим;
по всей земле, по всей земле
в одной тревоге
мы ищем десять тысяч лет
к тебе дороги.
В полёте птиц,
в лучах зари,
во всём, я знаю, —
лежат пути,
пути не в Рим —
в Ерушалаим;
цвета надежд, любви и слёз —
в его палитре;
под стук колёс над всей землей
звучит Колнидрей…
Ах, ты, далёкая страна, —
не родина для нас.
Так что же десять тысяч лет
мы о тебе грустим?
Любимая! На полпути
забрезжила весна,
но — лишь улыбкой нак стекле,
но — лишь мелькнувшее во мгле
она позолотит…
14 сентября 1967
Вспаханы поля под полигоны.
Воздух напряжённее и чище.
В городе светло и полуголо.
Улицы блестят, как голенища.
Слышите молчанке проспектов?
Даже слух не надо напрягать:
по планете марширует некто
в кирзовых армейских сапогах.
На полях кричат вороньи стаи.
Города расставлены во мгле.
Он шагает, слышите, шагает
по святой и проклятой земле.
Чьи следы остались на дороге?
Кто принёс щемящий звон копыт?
В городах пустуют синагоги.
Ветер ожидания и пыль.
Встали облака над Иорданом.
Движутся над звёздами знамёна.
В облака развёрнутым ударом
конные восходят эскадроны.
14 сентября 1967
— Даже если вас высо́ко
злато вознесёт и мудрость,
да не станет в вас гордыня
выше меры и рассудка.
Так учил нас мудрый старец
Авраам из Сарагосы,
приоткрывший нам завесу
в храм высокого познанья.
Но отец наш, старый циник,
реб Иуда бен-Закаи,
торговавший льном в Иене,
нас учил совсем другому.
Как-то, нас собравши вместе,
говорил он брату Юсту,
мне, моей сестре Ирине
и родительнице нашей:
— Кроме града в Иудее,