Младший сын

Якимова Илона

Взращенный отцом в духе соперничества с фамилией Дуглас, он не мог не ощутить маленького триумфа теперь. В глубине своего великодушия Адам тихонько радовался каждому новому куску, отгрызаемому от них.

— Это твоя работа? — спросил я честно.

— Нет, твоего крестного и немного Марго… и я рад, что она тоже любит тебя, младший.

— Как она?

— Ей скоро родить, мы давненько не виделись. Но вроде все благополучно. Напиши, она будет рада. Она сейчас как раз там, по соседству, в твоей епархии. Тебе нет необходимости отправляться на север сразу же, я бы хотел, чтоб ты остался в Эдинбурге, не в монастыре, а при нашем епископе Островов… мне нужен свой человек из молодых при дворе — в те дни, когда меня там нет. Дядья и кузены — прекрасно, но нужен брат. Как же жаль, что ты младший,

Джон…

И это он говорит мне! Но мысль Босуэлла нырнула глубже.

— Ты приглядел бы тут за всем, будь вторым по праву наследования. За Агнесс. За моим сыном.

Непривычно было слышать от Адама сомнение в будущем, хотя он всегда был практичен. Усталое, осунувшееся лицо, вертикальная складка на лбу меж бровей — он выглядел старше своего возраста. Крупный, темноволосый, с яркими глазами дикого зверя, очень живой и сильный, совсем настоящий. Первочеловек, который не престанет являться в своих потомках вовеки. Но видение, посетившее взор у камина в холле, преследовало меня:

— Ты что-нибудь чувствуешь?

— Ничего особенного. Нас больше, мы одолеем, а то они уйдут и без боя — без короля-то, Генрих же во Франции. Но шальной болт, знаешь ли, прилетает и так… Полусредним нельзя давать власти, они не взращены для нее и не готовы. Тут отец просчитался, а ошибку надо будет нам выправлять всем родом.

— А я?

— А ты, — он улыбнулся, — даровит больше, чем они оба, взятые вместе. Не забывай об этом.

Штандарты знамен, свисавшие с потолка, фамильные гербы и кличи, которые звучали сейчас под сводами зала так часто, что робкая флейта начинала пищать мимо нот, тамбурин терял бубенцы. «Стой и сражайся!» — Гордоны, «Всегда прихожу на встречу!» — от таких кровей кто мог родиться, кроме Адама, безупречного в доблести? За каждой волной здравиц молодому Босуэллу поднималась новая — с иного края стола, с иного стола. Дядья, Адам и леди-мать на высоких местах, мы трое — ниже. Последний раз мы сидели так вместе до момента, когда скончалась эпоха, когда век пятнадцатый переменился на следующий. Календарь календарем, но для меня водораздел проходит именно по тысяча пятьсот тринадцатому — уж слишком все изменилось после. И те, кто остался, изменились тоже.

Место молодой графини красноречиво пустовало. Невестка затаилась в Западной башне, велев принести к ней мастера Босуэлла. Камеристка доложила вдовой графине, что леди проплакала от волнения весь вечер, но с малышом успокоилась и сказала подать ужин к ней в комнаты.

— Прискорбное неумение владеть собой, — обронила на то леди-мать, поджав губы. — Могла бы и почтить присутствием наших гостей!

Адам улыбнулся, но ничего не сказал. Что ж, понятно, у Хепбернов всё опять не слава Богу. Тем временем наш мастер Хейлс, Патрик, выкрутился со своего места на лавке за ближним столом, протолкнулся к Адаму. Наклонился у того над плечом:

— Не как графа прошу… А как брата!

— Я всё сказал. Ты останешься здесь.

— Я останусь здесь, пока вы будете валить сассенахов?!

— И ты, и Уильям. На вас защита Хейлса, случись что… А валить — это громко сказано. Валить, скорей всего, никого не потребуется. Король Генрих во Франции, у Суррея — тысяч пятнадцать, нас уже вдвое больше. Мы идем просто взмахнуть штандартами, чтоб южане обоссались со страху. И довольно скоро вернемся.

— Эти обоссутся, пожалуй, — проворчал Крейгс, имеющий весьма обширный опыт общения с населением Нортумберленда.

— Благословением Божьим еще и обосрутся вдобавок, — невозмутимо заключил его милость епископ Островов. — Прикажите, что ль, еще оленьих окороков, сестрица!

Треквайр уже верховодил хмельными Хоумами и запевал песню на нижнем конце стола.

42

Ранним утром седлали коней. Адам шел, как полагается Босуэллу, на белом. Агнесс так и не казала носу из Западной башни, успела ли хоть с мужем проститься? Бог весть. Два тяжелых боевых жеребца — гнедой и рыжий — фыркали друг на друга, взмахивая хвостами, как флагами, для королевского конюшего Крейгса и для епископа Островов, их люди уже стояли в поле за стеной.

И флаги, вымпелы, штандарты парили над всем двором, я перечел их снова: Хепберны, Хеи, Хоумы, Хаулетт, Синклер, Треквайр. И только штандарт лорда-адмирала короны еще был свернут, как куколка бабочки, притаился в коконе своего чехла. Он развернется уже в полях Нортумберленда, сея ужас среди сассенахов. Дядя Джордж самолично отслужил мессу, и они переговаривались, спускаясь со ступеней часовни: Адам, уже в дорожном длинном плаще, и дядя Крейгс, и епископ Островов. Через четверть часа, когда пажи облачат их в доспехи, они покинут Хейлс. Подводы с амуницией и провизией уже отправились чуть вперед армии, сборной точкой ист-лотианских был назначен Колдстрим. Когда я смотрел на них, ощущение семьи настигало меня. Три сына было у моего деда, и вот стоят из них двое, разные, но единые, как пальцы одной руки. А следом стоим мы четверо, разрозненные, как листья по осени. Но у Адама, у Патрика, у Уильяма родятся в свой черед сыновья, нас будет много… всех, кроме меня. И только я исчезну.

Меня будет мало, а после я исчезну совсем.

Последнее, что я помню из того дня — Адам на белом жеребце, в проеме ворот Хейлса, солнце играет на чеканке его доспеха, отцовский плащ облегает плечи. Мы трое оставались на ступенях лестницы, ведущей в холл. В окне Западной башни тонкая рука отчаянно размахивала платком. Адам взглянул вверх — и дал жеребцу шпоры.

Короткий всхрип заставил меня обернуться — словно ударом крови в виски, я вдруг увидал леди-мать.

Она плакала.

Она!

А они двинулись к Трапрейну и вскоре скрылись в его тени. Со стены стали неразличимы и пыль из-под конских копыт и тележных колес, и реяние штандартов.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, 10 сентября 1513

Ждать пришлось недолго, всего-то два дня. Новостей не было, гонцов не было, они просто скоро вернулись, как обещал Адам. И еще прежде них самих в Хейлс вошла тишина, предваряя их достойнейшее возвращение. Ужасающий, страшный звук, когда внезапно, среди бела дня вся жизнь вокруг тебя смолкает, вплоть до стука сердца в твоей груди. А ты смотришь и не веришь себе. Тебе не надо в это верить. Но выбора не остается. И я ее помню, тогдашнюю послеполуденную кромешную тишину, упавшую на Хейлс внезапно, как моровая язва. Даже голуби на башне Горлэя замерли, вжавшись в серый камень стены. Надо всем двором не витало ни звука. Никто не закричал сразу. Никто не кричал и потом, когда раздались первые нетвердые звуки пиброха на волынке «Мы больше не вернемся»…

Во двор въезжала телега. Тела переполняли ее, словно бараньи туши, везомые с бойни — их и в самом деле везли с бойни. И то, что билось о борт ее, черная спутанная шерсть в крови, укрытая отцовским плащом «олд-хепберн», было головой Адама.

Мертвого Адама, мне достаточно было взгляда.

И земля ушла у меня из-под ног.

Адам лежал, как живой. И, мертвый, к нему привалился Джеймс Стюарт Треквайр, вместо левой половины лица — безобразное месиво. На другой подводе рядом лежали, обнявшись от тряски по-родственному, завернутые в собственные окровавленные плащи и грязные штандарты Адам Крейгс и епископ Джордж. Я помню звериный вой невестки, помню, как она, побелев, упала. Помню мертвое молчание окоченевшей от горя матери. Патрик унес наверх обеспамятевшую Агнесс, а мы с Уиллом подняли Адама, чтобы перенести его в холл, где покойного графа обмоют и обрядят согласно сану. Там спешно готовили покойницкие столы, затягивали вчерашние пиршественные покрывалами.

Он был тяжел, огромный и неживой, и обрывал мне руки, когда черная косматая голова соскальзывала и била мне в грудь. Когда я опустил его на стол в зале, на моих руках была кровь, сгустившаяся и ржавая.

Кровь брата моего.

43

Что мне на небе?

И что могу захотеть от Тебя на земле?

2. Кровь брата моего

Все, что не убивает нас — делает ли сильней?