Шрифт:
Проснувшись рано утром первого октября, Альберт Бим, восьмидесяти двух лет от роду, стал свидетелем чуда, которое случилось то ли ночью, то ли — как по заказу — на рассвете. Под одеялом, примерно в середине кровати, образовался характерный бугорок. Первой мыслью было, что затекшая нога слегка согнулась в колене, однако, поморгав спросонья, он все понял…
Это объявился его верный друг, Альберт‑младший.
Или просто Младшенький, как окрестила его одна веселая девушка лет этак… подумать страшно… шестьдесят тому назад!
А тут Младшенький ожил, пришел,
«Привет, — сказал про себя Альберт Бим‑старший при виде этого зрелища, — давненько ты не вставал раньше меня — с июля семидесятого».
С июля тысяча девятьсот семидесятого года!
Он не спускал глаз с бугорка. Чем дольше задерживался на нем его испытующий взгляд, тем сильнее заносился Младшенький, полный решимости, настоящий красавец.
«Вот так штука, — подумал Альберт Бим. — Подожду, пока он вернется в исходное положение».
Зажмурившись, он выжидал, однако изменений не было. Точнее сказать, изменения никуда не делись. Младшенький не вернулся в исходное положение. Он никуда не спешил, предвидя какую‑то новую жизнь.
«Так держать! — безмолвно скомандовал Альберт Бим. — Но ведь чудес не бывает!»
Он сел в постели, вытаращив глаза и едва переводя дух.
— Значит, ты еще постоишь? — воскликнул он, обращаясь к своему старому дружку, который сделался послушным, как прежде.
— А как же! — померещился ему тихий ответ.
Недаром в студенческие годы, во время тренировок на батуте, он веселил себя и однокашников уморительными перебранками с Младшеньким, который напропалую сыпал похабными шуточками. Среди многих талантов Альберта Бима чревовещание пользовалось наибольшим успехом, особенно в спортзале.
Немудрено, что Младшенький тоже обладал многими талантами.
— А как же! — повторил лукавый голосок. — Обязательно!
Альберт Бим вскочил с кровати. Пролистав половину записной книжки, он осознал, что нужные телефоны еще не выветрились из памяти. Лихорадочно вращая диск, он поочередно набрал три номера, не сдерживая дрожь в голосе.
— Алло.
— Алло!
— Алло!
Он звонил с островка старости через холодное море на летний берег. Ему ответили три женщины. Еще сравнительно молодые, застрявшие на шестом десятке, они стали ахать, умиляться, восторгаться, когда Альберт Бим огорошил их этой вестью:
— Эмили, ты не поверишь…
— Кора, случилось чудо!
— Элизабет, Младшенький вернулся.
— Воскрешение Лазаря!
— Бросай все!
— Лети сюда!
— Пока, пока, пока!
Когда он бросил трубку, ему вдруг стало страшно, что после всех этих треволнений Почетный Член Ночного Хот‑Дог‑Клуба Подстольных Игр отправится на покой. По спине побежали мурашки: не ровен час, космический корабль развалится прямо на мысе Канаверал до прибытия восторженной толпы.
Опасения были напрасными.
Для солидности насупившись, Младшенький стоял навытяжку и радовал глаз.
Альберт Бим, на девяносто пять процентов мумия, на пять процентов светский
Не дожидаясь, пока перед ними распахнут дверь, они начали бешено молотить по ней кулачками, словно кувалдами, — такой стоял грохот.
Ворвавшись в дом, они едва не сбили с ног хозяина и мигом оттеснили его в гостиную.
Одна когда‑то была рыженькой, другая блондинкой, третья брюнеткой, но прежний цвет волос — натуральный или искусственный — теперь заменили всевозможные оттеночные пенки и бальзамы. Запыхавшиеся гостьи хихикали и смеялись в голос, увлекая за собой Альберта Бима. Они разрумянились от веселья, а может — кто их разберет? — покраснели в предвкушении антикварного чуда. Причем сами они были полуодеты: каждая второпях завернулась в халат, чтобы стремглав примчаться сюда и порадовать Лазаря, торжественно восставшего из гроба.
— Альберт, неужели это правда?
— Без обмана?
— Помнится, ты обожал нас лапать, а теперь задумал облапошить?
— Крошки мои!
Альберт Бим покачал головой и расплылся в широкой, добродушной улыбке, тайно ощущая такую же улыбку своего Голубчика, Дружка, Приятеля, Братишки. Лазарь дернулся от нетерпения.
— Без обмана. Кроме шуток. Прошу садиться, дамы!
Плюхнувшись в кресла, женщины обратили розовые личики и торжествующие взгляды на старого спеца по космическим ракетам, готового начать обратный отсчет.
Альберт Бим взялся за борта купального халата, который, как и было задумано, мало что скрывал, и стал томно переводить глаза с одного лица на другое.
— Эмили, Кора, Элизабет, — ласково начал он. — Вы были неподражаемы, такими и остались, такими будете всегда.
— Альберт, солнышко, мы умираем от любопытства!
— Минутку! — прошептал он. — Мне нужно… вспомнить.
В наступившей тишине все переглянулись и вдруг поняли кое‑что очевидное, о чем в надвигающихся сумерках жизни не говорили вслух, но теперь догадались, оглянувшись на уходящие годы.
Очень просто: они так и не повзрослели.
Идя по жизни бок о бок, они навсегда остались в детском саду — ну, самое большее, в четвертом классе.
Этому способствовали бесконечные ланчи с шампанским и ночные фокстроты‑вальсы, когда партнер начинай покусывать за ушко, а потом уводил поваляться на травке.
Никто из присутствующих никогда не состоял в браке; ни у кого не было детей — даже в мыслях; никто не оброс родней, если не считать родней тех, кто находился сейчас в гостиной; на самом деле, они не стали родными, а лишь продлили друг другу детство и застряли в отрочестве. Они подчинялись только веселым или безумным ветрам, гулявшим в голове, да своему природному нраву.