Митридат
Шрифт:
– Это он, жалкий фигляр, базарный мим, – пробормотал лысый в досаде. – Что ему здесь надо?.. Он ломается, как портовая гетера, желающая обратить на себя внимание!
В свою очередь щеголь поднял голову, повернулся и перестал грызть орехи. Они встретились глазами, оба неприятно пораженные, озадаченные.
Щеголь протолкался сквозь толпу и, приблизившись, свирепо сдвинул белесые брови.
– Это ты, задавала, хозяйский пес?! – вскричал он, угрожающе поднимая трость.
– Поди прочь, кривляка, сочинитель глупых песен! Тоже вырядился,
– А ну, все же поговори! – издевательски оскалился щеголь, оглядываясь с целью убедиться, что вблизи его лысого недоброжелателя и врага нет двух рабов-телохранителей. «Завидный случай расплатиться за старое», – подумал он. От его взгляда не укрылось, что лысый завертел головой и сделал движение, как бы намереваясь втиснуться в толпу и бежать. Он быстро шагнул вперед и размахнулся. Лысый зажмурился и загородился рукой.
– Чего тебе надо? – огрызнулся он. – Отойди!
Получив тростью по голове, попытался бежать, но удары посыпались градом.
– Ой-ой! – вскричал он не столько от боли, сколько от обиды. Кинулся на обидчика, но тот встретил его сильным ударом кулака в живот.
– Вот тебе, чесоточный кобель, получи должок!
Окружающие, в большинстве поселяне, приехавшие в город по своим делам, расступились и со смехом стали глазеть на драку двух горожан, подзадоривая их шутливыми выкриками.
– Посмотрите, посмотрите, – говорили они, толкая друг друга локтями, – пантикапейскис форсуны разодрались, как деревенские парни!.. Хо-хо-хо! Такое не всегда увидишь!
Шум и сумятица усилились, когда появились двое астиномов, наводивших порядок среди толп праздного люда. Их возглавлял третий – Митраас. По его знаку астиномы разняли драчунов. Но лысый сумел увернуться и скрылся в толпе, оставив в руках блюстителей порядка свою новую накидку. Щеголь же и не думал убегать, он солидно и решительно отстранил рукой астиномов и, обращаясь к Митраасу, сказал:
– Протри глаза, служивый. Пусть твои люди не мнут мою одежду! Преславный Парфенокл не любит, когда его люди появляются в мятых плащах!
– Парфенокл? – недоверчиво переспросил Митраас. – Ты из свиты Парфенокла?
– Да, я его секретарь и свободный человек!
– Но ты учинил драку и должен платить пеню!
– Какую драку? Одумайся, достойный воин! Я наказывал раба того же Парфенокла! Или ты не знаешь, что рабам запрещено появляться нынче в порту?.. Вот я и хожу, кого замечу, того тростью по заду – и прочь отсюда! А этот благодаря тебе убежал! Ну ничего, на тебя я не донесу, а этот лысый вечером получит кашу из ясеневых палок!
Митраас озадаченно хмыкнул. Астиномы смущенно рассмеялись, их дубленые лица сморщились, но недоверие еще светилось в глазах всех троих, когда они ощупывали взглядами чистую одежду говорившего и его нагловато-уверенную физиономию. Так выглядят доверенные слуги, фавориты хозяев.
– Если хотите, я сделаю знак Парфеноклу, и он подойдет сюда!
– Нет, нет, что ты, почтеннейший!..
– Это иная речь, которую и слушать приятно, – усмехнулся щеголь снисходительно. – Идите. Будет надо – я покличу вас!
И, повернувшись спиной, он с независимым видом стал следить за движением в порту, продолжая грызть орехи и сорить шелухой.
Астиномы удалились. Поселяне переглянулись, они уже не смеялись, но с уважением поглядывали на такого властного и нарядного мужа, который состоит в свите самого Парфенокла и приказывает астиномам.
– Очень жаль, – прошептал тот, обратив взор в морскую даль, куда смотрели все. – Надо было выбить ему передние зубы! Помешали эти три мерина!.. А Митраас надушился дешевыми духами и воображает себя важной персоной!.. Хорошо, что меня не опознал!
Кто-то коснулся его руки. Он вздрогнул и повернул голову в невольном испуге.
Перед ним стоял один из астиномов.
– Ч…чего тебе? – с трудом выдавил щеголь, меняясь в лице.
– Господин, твой раб потерял накидку. Возьми ее! Накидка-то праздничная!
– Накидку?.. Фу ты! – Он перевел дух с облегчением. – Давай ее сюда. Раб пожалеет, что обронил ее! Он узнает, как терять хозяйские вещи!
III
В большом старом доме, бывшем когда-то рабской мастерской, а теперь лишь частично занятом под жилье, шло веселое столованье.
Здесь собрались друзья, мужи не старые, но уже перешагнувшие беспечный возраст юности. Шрамы на бородатых и выбритых лицах свидетельствовали о том, что большинство гостей побывало на войне и в походах. Небогатые одеяния, обветренные лица и далеко не холеные руки подтверждали их принадлежность к самым низам боспорского общества. Это были люди, которые, не располагая достатком, добывают кусок хлеба наемным трудом у богачей, морской службой, войной, а также не гнушаются и черной работой.
Всклокоченные головы и мешки под глазами у некоторых выдавали их слабость к горячительным напиткам. А немытые, запыленные одежды – их образ жизни, именуемый бездомностью. Но здесь все держались уверенно и с достоинством, говорили смело, пили и ели дружно, поглядывая на хозяина без приниженности, однако с уважением, как воины на своего дядьку.
Хозяин, тридцатилетний холостяк, отличался от гостей внешней опрятностью, чистыми руками и умением держаться дружественно, но с сознанием своего превосходства. На груди его красного хитона было вышито изображение трезубца. Его гладкое, сухощавое лицо было неправильным, нос слегка искривлен, волосы в живописном беспорядке по эллинской моде того времени. Широко расставленные глаза, веселые и внимательные, отражали живость характера и остроту мысли. Все поведение этого человека выражало одухотворенность наряду с некоторой артистической приподнятостью и молодцеватой манерой, явно рассчитанной на грубоватые вкусы друзей.