Мистификация
Шрифт:
– Если вы доедете хотя бы до середины моста Джорджа Вашингтона, – пытался объяснить ей Мори, – то будете уже за пределами установленной юрисдикции, и с вас обязательно сдерут штраф.
Однако Эдит не осознавала реальности такого приговора, не понимала, каким образом она могла находиться под арестом, если каждое утро спокойно добиралась с Недски и Барни до бакалеи на углу и после обеда занималась живописью в номере гостиницы "Челси". Правда, в свою свободу она тоже не верила – "Челси" и Нью-Йорк сами по себе были для нее огромной тюрьмой без стен.
Как только с судебными формальностями было покончено, меня препроводили
Помещение оказалось воплощением всех стереотипов, возникающих при мысли об одном из старейших полицейских участков Нью-Йорка, – облупившиеся желто-зеленые стены, обшарпанная мебель, фотографии разыскиваемых преступников, пришпиленные к доске для объявлений.
Детектив принес нам несколько бумаг для подписи.
– Вы можете сделать один телефонный звонок, – сказал он. – Если отказываетесь, подпишите эти отказы.
Мы с Эдит подписались, а Дик замешкался:
– Могу я позвонить своей жене? Она ждет.
– Конечно, звоните, – разрешил детектив.
– Ну, в общем, она в Испании...
– Тогда я не знаю. – Детектив задумчиво потер подбородок. – Мне нужно это выяснить.
– Ничего, – сказал Дик, – позвоню позднее.
Нас вывели обратно, в царившую вокруг суматоху. Теперь мы стояли у ограждения лицом к столу, со всех сторон окруженные адвокатами, детективами, патрульными в форме и пятью десятками репортеров, дюжина из которых протягивали микрофоны в нашу сторону. Даже на огромном столе стояли микрофоны, как раз перед нами. Казалось, они молчаливо умоляли сказать хоть что-нибудь – что угодно. Я прошептал стоявшему справа Мерту Сарноффу:
– Черт возьми, это просто цирк какой-то.
Инцидент тут же попал в прессу: "Ирвинг повернулся к своему адвокату и прошептал, что тот наступил ему на ногу". Вот из такого материала и складывается история.
– Куда теперь? – спросил я.
– Опять фотографироваться и снимать отпечатки пальцев, – объяснил Фил.
– Знаешь, – сказал Дик, – к тому времени, как пройдешь все процедуры, уже чувствуешь себя настоящим преступником.
После трех сеансов дактилоскопии в здании уголовного суда последовала еще одна необъяснимая проволочка. Повсюду сновали детективы, даже промелькнул Леонард Ньюмен из прокуратуры округа. Все казались взволнованными, и я спросил Мори, что случилось.
– Им нужно забрать снимки, пока фотомастерская не закрылась.
– А что случится, если она закроется?
– Вы с Эдит и Диком проведете ночь в тюрьме.
И тогда до меня наконец дошло: меня посадят в тюрьму. Меня замутило – и это чувство не исчезло, когда мы пересекли улицу и вошли в темницу.
Железные лестницы, коричневато-желтые кирпичные стены, железные решетки, зеленые стены коридора исписаны.
– Вы
Сначала сфотографировали Эдит. Когда помощник повесил номер рядом с ее подбородком и повернул лицом налево, Дик указал на огромные пятисотфунтовые весы, стоявшие у стены.
– Кто же, черт возьми, может весить пять сотен фунтов? – спросил он.
Чуть позже я отомстил ему за мрачную шутку о стрижке ногтей.
– Твой сокамерник в "Рикертс-Айленд", – сказал я, – будет спать на верхней полке. Они подберут экземпляр специально для тебя: чтобы был со странностями, ненавидел евреев и всю ночь портил воздух.
В тот же день в "Нью-Йорк дэйли ньюс" появилась любопытная статья. Автор утверждал, что если меня признают виновным по всем статьям, то я получу около ста лет. Дик заметил:
– Ну что ж, мне, как обычно, достанется двадцать пять процентов. Ты отсидишь семьдесят пять лет в Дэнбери или Алланвуде. Если будешь регулярно есть витамины, заниматься зарядкой и дышать свежим воздухом, окажешься в относительно хорошей форме к концу срока, тебе исполнится всего-то сто пятнадцать. А мне... – Тут он не выдержал и заплакал. – Боже мой! – услышал я его бормотание.
Утром в понедельник, 13 марта, мы признали свою вину в федеральном суде и суде штата. Вечером менеджер ресторана "Эль Кихот", расположенного рядом с "Челси", где мы время от времени питались на протяжении последних недель, когда от обедов перед экраном телевизора и заточения в гостиничном номере уже тошнило, оставил бутылку испанского белого вина у двери моей комнаты. Мы положили ее в холодильник и выпили ровно в полночь. Вкус постоянно напоминал об Ибице: горячее ветреное лето в Салинасе, дождливая осень, холодные зимние ночи, когда мы с детьми сидели у огня, пока Юджин в клетке хрустел нарезанным яблоком, весна, когда цветы миндальных деревьев, как снег, укрывали зеленые поля и моя лодка соскальзывала в воду в клубе "Нотико" навстречу солнечному майскому бризу. Все это было далеко – слишком далеко. Какова цена за идиотизм? Моя репутация как писателя разрушена, я стал лжецом и мошенником и приобрел не славу, но скандальную известность. Вместе с Эдит и Диком задолжал более полутора миллионов долларов "Макгро-Хилл", налоговой службе, нашим адвокатам.
Год мистификации странно расплылся в памяти. На какую пору жизни он пришелся? Чьей жизни? Почему? Дети уже спали; Недски постоянно вздрагивал, метался, Барни ворочался в своей кроватке. Эдит допила вино и тихо заплакала; успокоить ее мне было нечем.
Я проводил Дика в его номер в конце коридора. До окончательного приговора и объявления сроков тюремного заключения оставалось три месяца – три месяца, которые, несомненно, станут для нас чистилищем. Жить с таким дамокловым мечом над головой – все равно что жить с ампутированной ногой или рукой. Фантомная боль потерянной свободы уже терзала меня, как мучают спазмы в отрезанной конечности. Свобода – наиболее призрачная и не всегда верно понимаемая абстракция – внезапно стала такой же реальной, как комок в горле, когда я понял, что мы сделали в прошлом и что ждет нас в будущем.