Мисс Кэрью
Шрифт:
Это была длинная комната, увешанная гобеленами, с высоким потолком и камином в одном конце — и большой резной кроватью в другом. Кроме пациента, присутствовали три человека — священник, врач и молодая девушка. Последняя приковала мое внимание. Более мертвенно-бледного и совершенного в своей бледности лица я не видел никогда в жизни — даже в скульптуре. Казалось, она едва не теряла сознание. Ее глаза были неподвижны, а руки вяло опущены вдоль тела.
Я вспомнил слова кармелитки в зале Оперы и содрогнулся. Было очевидно, что здесь шла нечестная игра. «В крайнем случае — отказа, когда было бы слишком
— Вы нашли документ? — сказал священник настойчивым шепотом.
Я покачал головой, перелистал бумаги, толстым слоем лежавшие на столе, и, найдя пергамент, исписанный мелким почерком, протянул его ему.
— Тьфу ты! Только не это. Да ведь это старое завещание, подписать которое означало бы все погубить!
В этот момент он вытащил вторую бумагу из-под остальных и сунул ее мне в руку.
— Вот она, — сказал он. — Прочтите это, только быстро! Смотрите, чтобы не было никаких неясностей, которые можно было бы обратить против нас. Поторопитесь, ибо он кончается.
Я взглянул на кровать и увидел останки того, что когда-то было человеком огромных размеров и благородных черт. Его глаза были закрыты; он дышал с трудом; и, за исключением случайного движения головы, казалось, не замечал ничего вокруг. Три священника окружили кровать, и один из них, низко склонившись, заговорил голосом, неслышным для остальных. Пациент слабо пошевелил рукой, словно отвечая.
— Господин маркиз желает сделать последние приготовления для своей дочери и принять соборование наедине, — сказал священник, поворачиваясь к врачу, который все еще оставался на своем месте рядом с пациентом. — Мсье окажет нам любезность, удалившись. Его услуги, увы! Больше не понадобятся.
Врач встал. Он переводил взгляд с одного на другого и подозрительно покосился на документы на столе.
— Мсье адвокат уйдет вместе со мной? — спросил он.
— Господин адвокат только что прибыл, — сказал священник, открывая дверь с вежливой настойчивостью, — и его присутствие необходимо.
Врач медленно, с неохотой, удалился. Молодая девушка все еще сидела бледная и неподвижная, как всегда; священники собрались вокруг кровати; я начал торопливо просматривать содержание документа.
Его смысл заключался в том, что «мсье маркиз де Сен-Рош, чувствуя приближение смерти, и смиренно и благочестиво осознавая важность благ небесных, святость и чистоту Римско-Католической Церкви, огромную пользу, которую ее религиозные учреждения приносят людям всех римско-католических наций, и необходимость вооружать учителей истинной веры против посягательств и вражды еретиков и спорщиков, по зрелом и обдуманном рассмотрении решил завещать все свое земное имущество, включая его личную собственность, дома, столовые приборы., экипажи, драгоценности и поместья — святому и просвещенному обществу Ордена Иисуса; оставив сумму в 50000 франков в качестве приданого мадемуазель Габриэль, своей дочери, которую он поручил попечению преподобных отцов Юсташа и Амбруаза, распорядившись, чтобы они поместили ее в монастырь кармелиток на улице Жирар, Париж, и там постриглась».
Что
— Все готово? — спросил иезуит.
Я сделал утвердительный знак.
— Сын мой, — сказал он, — вы должны потерпеть, чтобы вас на мгновение подняли. Священный документ нуждается в подписи. Мужайтесь! Сама Пресвятая Дева смотрит на вас с Небес, и вас ожидает небесная награда!
Умирающий открыл глаза впервые с тех пор, как я вошел в комнату, и выражение религиозного энтузиазма осветило его бледное лицо. Священники подняли его и вложили перо в его дрожащие пальцы.
Молодая девушка внезапно встала и упала на колени рядом с кроватью.
— О, нет, отец! Нет, сжальтесь! — воскликнула она, умоляюще сложив руки. — Только не в монастырь, отец! Только не монастырь — что угодно, только не это!
— Молчите, дочь моя! — строго сказал иезуит. — Ваш отец умирает! Не тревожьте его душу просьбами о земном.
Румянец сошел со лба больного, и на смену ему пришла бледность еще более ужасная, чем прежде.
— Я буду говорить! — всхлипнула Габриэль. — Я буду услышана! Отец! Отец! Пощадите меня, ради моей матери!
В соседней комнате послышался шум, внезапный стук в дубовую дверь, и мужской голос громко крикнул: «Впустите меня! Это я… это Морис. О! Габриэль, впустите меня!»
Она схватила руку отца и залила ее слезами.
— Послушайте, отец, послушайте! — закричала она. — Это он — я люблю его! Я люблю его!
Умирающий поднял голову; холодный пот выступил у него на лбу; он судорожно шевелил губами, но не мог произнести ни звука. Он отшвырнул от себя перо.
Иезуит сунул его обратно в ему руку.
— Сын мой, — сказал он, — помните о своей клятве. Вы зашли слишком далеко, чтобы обманывать Церковь! Умрете ли вы грешником, мятежником, еретиком? Должен ли я отказать вам в последнем утешении религии? Неужели за ваш покой не будут отслужены мессы, и никакие святые не будут ходатайствовать о вашем прощении? Должен ли я отлучить от церкви саму вашу память после смерти?
Несчастный человек содрогнулся от этих ужасных слов.
— Назад, дочь моя, — сказал священник, схватив Габриэль за руку и с силой оттолкнув ее в сторону. — Не говорите с ним больше!
Шум во внешней комнате прекратился. Маркиза охватила судорожная дрожь.
— Быстро! Бумагу! — воскликнул иезуит.
Я подошел к кровати и протянул ему документ на подпись. Окоченевшие пальцы почти отказались повиноваться, и едва он нацарапал свое имя, как рука тяжело опустилась, и началась агония.
Священники упали на колени и пропели молитвы за умирающих, в то время как Габриэль, испуганная и плачущая, бросилась на колени перед распятием, которое висело рядом с кроватью.
Вскоре все было кончено. Священники накрыли простыней его лицо, и один из них открыл дверь. Снаружи стояли два человека — дама и молодой человек. Дама была одета в мантию кармелитки поверх богатого вечернего платья и держала в руке черную маску. В молодом человеке я узнал Мориса Дюамеля. Он больше не носил личину монаха. Он был смертельно бледен, и на его щеках виднелись следы слез. Они поспешили к Габриэль. Леди взяла ее за руки, и Морис печально склонился над ней.