Миры неукротимые
Шрифт:
У меня по-прежнему полжизни впереди. Сколько времени пройдет, прежде чем я с ностальгической тоской оглянусь на эти примитивные времена?
Я провела на Эпсилоне только три дня, когда Деннисон попросил меня «сделать маленькое сообщение» о моем приключении с ивилоем. Восторга я не испытала, но, по крайней мере, это была возможность расставить все по местам.
В административном здании был чисто выбеленный зал заседаний, достаточно большой, чтобы в нем можно было удобно
Прошлой ночью я вкратце записала для себя, в каких местах побывали мы с ивилоем, что он говорил и так далее. Я пользовалась записями в дневнике, дополнив их теми сведениями, которые аналитики добыли из моей головы с помощью гипноза (этим записям я меньше доверяю, потому что «признания» под гипнозом сильно зависят от того, как был сформулирован вопрос; это вовсе не момент истины, как кажется некоторым людям). Мне пришлось немного пофантазировать, описывая разговоры с ивилоем, потому что общался он со мной без помощи слов.
Я прочитала слушателям неприкрашенное, сухое описание событий и предложила задавать вопросы. Взметнулось несколько рук.
– Если это не было «экзаменом», – спросила Китти Севен, – как вы это назовете? Казнь?
– Скорее, серия экспериментов. Ивилой особенно подчеркивал, что это не экзамен – в том смысле, что экзамен «сдают» или «проваливают». Возможно, испытание – как это понимают инженеры: возьмем кусок металла, посмотрим, что будет, если сжать его, растянуть, нагреть, полить кислотой; они не выносят металлу приговор, они просто испытывают его, пытаются узнать его свойства. Когда узнают все, испытание прекращается. Им не к чему было возиться с другими, зачем?
В зале загудели – и Деннисон заговорил:
– Они задавали нам вопросы о человеческой природе – обычно очень простые. Но ничего похожего на твои приключения ни с кем не было – ни перелетов в другие миры, ни трансформации, ни боли.
– Может, ничего этого и не происходило, – сказала я, – как бы ни реально я прочувствовала все события. Возможно, это нечто вроде ВР-машин, только на более высоком уровне. Объективные свидетельства – замерзшая одежда, мои раны – могли быть вызваны более материальными способами, чем мгновенные космические перелеты.
– Но вы так не думаете, – сказал кто-то. – Для вас все это было реально.
– Абсолютно реально. Но хотела бы я знать, что случится, если полного невежду посадить в ВР-машину. Ему – или ей – не удастся постоянно удерживать связь с объективной реальностью, как это делаем мы с вами. Для них это станет настоящим путешествием в другой мир.
Внезапно передо мной повис ивилой.
– Это реально, реально, – прохрюкал он. – Пошли со мной. – Розовая шелковинка потянулась ко мне; я закрыла глаза и приготовилась к жалящему
Я открыла глаза, услышав крики. Передо мной стоял огромный бетонный лев. Через мгновение я узнала место – вход в Публичную библиотеку в Нью-Йорке. Сотни людей застыли на месте, ошеломленные нашим появлением – женщина и странное, неземное существо.
Для них это реально.
Я сказала, что чувствую себя вполне убежденной. Городской пейзаж подернулся легкой жемчужно-серой завесой. Я спросила, почему они не переносили больше никого из людей.
Скоро мы это сделаем. Еще один экземпляр.
Я опять оказалась в черной ужасной бездне, как перед кошмарным испытанием с Сандрой. Спустя мгновение грубая веревка снова легла в мои ладони.
Я сказала – не могу… Нельзя дважды пройти через такое!..
На этот раз все будет иначе. Держись.
Я вцепилась в канат, раскачивающийся над свирепой сверкающей бездной, рекой лавы, несущейся метрах в десяти от меня.
В твоем распоряжении двадцать секунд.
На этот раз это был Джон; его скрученное тело раскачивалось над желтой рекой; запястья были связаны. Он смотрел вниз расширенными от ужаса глазами.
Я спросила, как будет на этот раз, останется ли он жив, если я отпущу веревку?
Да. Он будет жить. Ты тоже будешь жить, если сможешь после второго раза. Если он упадет, то наверняка погибнет… но ему в любом случае осталось недолго жить.
Я спросила – сколько?
Это не важно. Важно, как ты поступишь в ближайшие пять секунд.
Я где-то читала, что два наиболее распространенных предсмертных слова – «мама» и «дерьмо». Кажется, я никогда не была так близка к маме.
В 100 лет
6 января 2204 года (4 Колумба 527).
Сегодня мне сто лет по земному исчислению, не считая времени криптобиоза. Прайм любезно напоминает, что по эпсилоновскому времени мне 313. Спасибо, дорогая. А я чувствую себя как в 312.
Любопытная штука: мне вовсе не кажется, что я так стара, и если просто закрыть глаза и не шевелиться – и не слушать, ни к чему не прикасаться, – в пещере моего ума я могу стать снова неуклюжим подростком двенадцати лет или заносчивой двадцатилетней особой…
В двадцать один год самоуверенности во мне поубавилось – после того, как я покинула Ново-Йорк и пожила на настоящей планете. Кишащей революционерами и прочими насильниками.
Моим любимым революционером был Бенни, поэт «бенджаронов». Первый мужчина, которого я полюбила, умер. Как, в общем-то, все они, хотя и не все казнены в разгуле несправедливости. Быть убитым – звучит заманчиво в сравнении с медленным или быстрым предательством собственного тела. Но я не надеюсь в свои преклонные годы разъярить кого-нибудь.