Миртала

Ожешко Элиза

Прижимаясь к стенам домов, Миртала, словно тонкая быстрая тень, пробегала через рынок. Она впервые оказалась в столь поздний час возле страшной таверны. Обычно она возвращалась рано, на закате солнца. Сегодня она припозднилась. Долго разговаривала с художником, отвечая на его вопросы. Постепенно она осмелела и рассказала ему о своем детстве, которое она провела на плоской крыше маленького домика Менахема рядом с помойками узкой улочки вместе с названным братом Ионатаном, который был так к ней ласков, так сильно ее любил, а потом ушел защищать Иерусалим и… больше не вернулся. Рассказала она и о своих тихих и долгих раздумьях

у входа в рощу Эгерии, куда она каждый день приносила еду названому отцу своему; а потом об увлечении ткацким искусством: в ее склонившейся над станком голове мелькали все новые и новые, один лучше другого, узоры, а потом еще о печали, которой наполняло ее грязное, дурное, вонючее предместье, и о тревоге, которую нагонял на нее сириец Силас, враг ее отца, и ее саму часто донимавший нахальными жестами и словами…

Вот и теперь ей снова слышится голос Силаса! О! Этот голос вырывается из толпы, бежит за ней, сливаясь с другим каким-то голосом, женским, который она тоже слышала когда-то… Ее точно преследуют эти два хриплых глумливых голоса, чей смех подобен скорее животному гоготу и ржанию. К тому же ее преследует и не отстает от нее гул топота… У нее не осталось никаких сомнений: в прозрачных сумерках за ней гнался сидевший перед таверной Силас. Она побежала так быстро, насколько хватило у нее духу. На рыночной площади не было никого, дома в эту пору накрепко закрыты, террасы пусты, и там… этот страшный, пьяный, безумный шум таверны…

— Клянусь Молохом и Велиалом, богами предков моих, на сей раз ты не уйдешь от меня, тощая перепелка! Вот схвачу тебя и как следует попотчую свининкой и моими объятиями…

— Нет, Силас, дай-ка сперва я когти мои в нее запущу, в эту проклятую ткачиху, которая того и гляди скоро у меня работу отберет у достойной Фании! — слышался едва переводивший дыхание женский голос.

Жуткий страх не помешал Миртале узнать голос египтянки Хромии, смуглой горничной Фании, которая в доме претора часто бросала на нее испепеляющие взгляды. Она завидовала, что ее госпожа столь ласкова с Мирталой, и боялась, что ей предпочтут еврейскую девочку из Тибрского заречья.

— А ну-ка, помоги нам, Бабас! — крикнул Силас человеку, который в этот момент выбежал из таверны на рыночную площадь. — Твои ноги длиннее моих и крепче, так помоги же мне и Хромии изловить эту гадину, что выползла из змеиной норы!

Сильная, словно из железа, рука Бабаса упала ей на плечо, а из обросшего черными волосами лица носильщика дохнуло на нее луком и винным перегаром. С другой стороны ее уже хватал за пояс Силас, а Хромия, со всклокоченными волосами и сверкающими глазами, ни дать ни взять пьяная ведьма, направляла ей в лицо свои растопыренные кривые пальцы, сверкающие серебряными перстнями.

— Не трогай ее пока, Хромия, — сказал Бабас, — сперва приглядимся к ней при свете, что горит в таверне!..

— Ну уж нет! Во имя всех богов твоих и моих проведи ей по лицу своими коготочками столько раз, сколько асов заработка отбирает у меня ежедневно ее отец, Менахем!..

В этот момент над тройкой преследователей, уже было схвативших жертву, раздался звучный мужской голос:

— Клянусь Персефоной! Это же нападение на невинную и беззащитную девушку! Неужто в этом предместье все эдилы разом ослепли? Неужто здесь никогда не проходит ночная стража? Прочь, подонки! Бессовестные пьянчуги! Позор Рима! Спасайтесь, не то позову

стражу! Но сперва я от своего имени одарю вас тем, что причитается вам по праву…

Сказав это, человек толкнул Силаса в спину с такой силой, что тот зашатался на полупьяных ногах и упал лицом прямо в землю; после чего он направил свой гнев против высокого и сильного Бабаса, но тот, лишь бросив взгляд на нежданного прохожего, сразу отскочил в сторону и безумными прыжками, изо всех сил длинных ног своих, понесся в сторону таверны. По длинному складчатому плащу, прикрывавшему стройную фигуру, и по чертам пылающего гневом горделивого лица Бабас узнал в этом человеке невиданное доселе в этих местах явление: римлянин с другого берега Тибра. Это мог быть высокопоставленный чиновник или богатый господин, ссора с которым была бы слишком опасным предприятием. Узнала в нем римлянина с другого берега Тибра и Хромия и с громким криком удивления и страха пала к его ногам:

— Не погуби меня несчастную, Артемидор! Ты благородный! Помилуй меня! Я тайно покинула дом госпожи моей, Фании, чтобы с друзьями своими, с Силасом и Бабасом, весело провести время! Эта проклятая девка пытается мое место занять… Подземные духи сподвигли меня на месть… Благороднейший! Не погуби меня!..

Он с отвращением отпихнул обвившую его ноги египтянку, гибкое полуобнаженное тело которой было похоже в ту минуту на извивающуюся змею, и, нежно взяв руку Мирталы в свою, не столько повел, сколько потянул ее дальше, в хаотичное хитросплетение темных улочек предместья.

— Покажи мне дорогу к дому отца твоего! Боги! Какое же мрачное это место! Умрешь — не разгадаешь, как люди могут жить в таких деревянных хибарах! Что это? Куча мусора, да еще и лужа посреди улицы! Где я нахожусь, неужели в Риме?

— Каким образом вы оказались здесь, господин?

— Когда ты вышла из дома Фании, я пошел за тобой.

— За мной?

Свой тихий вопрос она как будто проглотила. Он же, напротив, был весел — впрочем, как и всегда. Видать, забавляло его необыкновенное приключение, удивляло собственное присутствие в этом месте.

— Как только я оказался в этом пригороде, я сразу понял, почему ты бываешь грустной. Мне жаль тебя. Сделай то, чего так боится эта противная Хромия: останься при Фании, которая с удовольствием найдет для тебя место в своем доме. Красота и веселье заключат там тебя в свои творческие объятия, а я буду приходить и учить тебя живописному искусству.

Миртала высвободила свою руку из его ладони и встала, как вкопанная. В тени было видно, как ее руки молитвенно сложились на груди.

— Уходи отсюда, господин! — шепнула она.

Артемидор оглянулся.

— Не потому ли я должен уйти и оставить тебя одну в этой мрачной дыре, что снова слышу шаги погони? — спросил он шутливым тоном.

И впрямь, вот уже несколько минут кто-то неотступно следовал за ними. То был мужчина, высокий и худой, лица которого не было видно в тени широких полей шляпы; хоть и утомленным, но ровным шагом шел он в некотором отдалении от них.

— Если не ошибаюсь, — сказал Артемидор, — это тот самый головорез, с которым мне придется встретиться на обратном пути. Хоть и темно, но видать, что это оборванец и что он радостно предвкушает необыкновенную в этих местах добычу. Но это все ерунда! Он наткнется на мой кулак, а если ему покажется мало, то и на клинок моего кинжала…