Мироходец
Шрифт:
На следующий день, когда Урза взял ее за руку, чтобы через межмирие отправиться в Руссвор, Ксанча была уверена, что он знает о пауках Ратипа, лежащих в ее мешке. Девушка краснела и не решалась поднять глаза.
– В этом нет ничего постыдного, Ксанча, – сказал Мироходец через минуту, стоя на холме перед Руссвором. – Он – юноша, а ты предпочитаешь быть женщиной. Я слышал, как вы смеялись вчера вечером. Никогда раньше ты не была такой счастливой, и я очень рад, что вы нашли друг друга. После мерцающего полнолуния я уйду и оставлю вас вдвоем.
С
Рассвет застал ее входящей в город через главные ворота. Ничто не предвещало неприятностей, когда дорогу девушке преградил стражник в длинном черном плаще, отороченном полосами красной ткани. Долговязый худой мужчина оглядел ее с ног до головы, растянув тонкие бледные губы в мерзкой усмешке, и попросил назвать имя и цель посещения столицы.
– Ратип, – выпалила Ксанча первое, что пришло ей в голову, – сын Мидеа из Медрана.
– Зачем прибыл в Пинкар? – Стражник наклонился к разодетому в дорогие одежды коротышке и, выдохнув ему в лицо запах вина и лука, задержал взгляд на мешочке с монетами.
– Пришел помолиться на Священном Писании Авохира в пятую годовщину смерти отца, – отчеканила девушка, вспоминая слова Рата о том, что ритуал поминовения родственников в годовщину их смерти был одним из самых почитаемых в Эфуан Пинкаре.
– Мир тебе, – выпрямился мужчина, все еще косясь на тугой кошелек. – Да пребудет с тобой Авохир.
Коснувшись ее щек дважды, как предписывал обычай, и получив ответный поклон, он отвернулся к воротам, а Ксанча направилась к храмовой площади. Справедливо рассудив, что в казармах наемников днем ей делать нечего, она вступила в святилище Авохира, двери которого всегда были открыты для страждущих.
В полумраке храма девушка увидела длинную вереницу ждущих благословения прихожан, протянувшуюся к высокому, покрытому длинным красным пологом алтарю. На алтаре лежала огромная раскрытая книга – Священное Писание Авохира, – самая большая из всех, что когда-либо приходилось видеть Ксанче.
Высокий широкоплечий священник, облаченный в пурпурные одеяния, возлагал руки на головы молящихся, шептал благословение, а затем, окропив морской водой из широкой серебряной чаши, отпускал их восвояси. Мелко кланяясь, благословленный припадал к бархатному пологу, покрывающему алтарь, осушая слезы просветленной благодарности, и спешил к выходу из храма.
Вскоре высокого священника сменил другой, столь же могучий телом, из-под капюшона которого виднелась черная окладистая борода. «Шратт», – определила Ксанча, вспомнив разговор с Ратипом в разоренной деревне.
Подойдя к чернобородому служителю, девушка почувствовала еле уловимый аромат фирексийского масла и попыталась заглянуть под капюшон, но увидела лишь крошки, застрявшие в черных волосах, и мясистый, в красных прожилках, нос.
– Мир тебе, – густо пробасил священник, касаясь ее щек. – Да пребудет с тобой Авохир.
Ксанча поклонилась и, шагнув к алтарю, опустилась на колени перед красным пологом. Прикрепив пару пауков к каменному постаменту, она осмотрелась по сторонам и заметила в
Девушке ничего не оставалось, как незаметно проскользнуть в эту дверь. В коридоре, ведущем в кельи священников, пахло сильнее. Достав из мешка горсть пауков, она стала прикреплять их к стенам, вспоминая храм в Моаге. Ей в голову пришла мысль о том, что для проникновения в чужой мир фирексийцы всегда используют религию, несмотря на то что в самой Фирексии не существовало ни богов, ни веры, было лишь слепое подчинение Всевышнему.
Добравшись до узкой каменной лестницы, Ксанча услышала внизу тяжелые шаги и вскоре увидела священника, закутанного в красный плащ. Мужчина не глядя оттолкнул ее к стене и поспешил по коридору к приоткрытой двери в храм, оставляя за собой густой масляный дух. «Сомнений быть не может, где-то рядом есть переноска». Ксанча облачилась в броню.
Снизу тянуло холодом, маслом и пылью. Наверняка там располагался храмовый склеп. Стараясь двигаться как можно тише, она спустилась по лестнице и, оказавшись в темном тесном проходе, замерла, переводя дух. «Может быть, стоит вернуться и рассказать все Урзе?»
– Ага!
Даже спустя три с половиной тысячелетия она узнала этот голос.
– Джикс, – выдохнула Ксанча, чувствуя, как по телу скользит липкий холодный страх.
Он стоял в конце узкого коридора, окруженный серым пыльным светом, точно таким же как тогда, в Первой Сфере. За его спиной поблескивал черный диск переноски. С тех пор как Ксанча видела его в последний раз, демон сильно изменился, стал выше. Теперь его тело почти полностью состояло из металлических пластин, скрывающих провода, пульсирующие блестящим маслом. Посередине высокого гладкого лба помещался крупный рубин, защищенный со всех сторон острыми шипами. Здесь, под землей, в склепе, он казался воплощением зла.
Джикс шагнул к насмерть перепуганному тритону, и узкий дрожащий луч красного света упал на Ксанчу.
– Слушай и повинуйся! – прозвучало в ее голове.
– Никогда! – Девушка понимала, что броня Урзы не могла защитить ее сознание, но на несколько мгновений все же задержала кровавый свет, давая возможность собраться с силами. – Лучше умереть.
– Как пожелаешь, – оскалился Джикс, капая на пол густой масляной слюной, и вновь проник в ее мысли.
Отчаянно сопротивляясь, Ксанча вспоминала казнь демона в Четвертой Сфере. Монстр отступил.
– Тебе так много лет? – Пластины на его лице задвигались. Должно быть, это означало удивление.
Рубиновый луч скользнул по полу, осветив нагромождение иссохших трупов. Сморщенная желтая кожа, искаженные болью и ужасом лица, пыльные бороды, задранные вверх… Шратты. Если не все, то, вероятно, их лидеры нашли здесь могилу. И какими бы ни были их преступления, смерть их была мучительной. «Это умерит жажду мести Рата, – промелькнуло в голове Ксанчи. – Если, конечно, я выберусь отсюда…»
– Я вспомнил тебя, – заскрежетал Джикс. – Ты из первых тритонов… Все еще здесь… – Его лоснящиеся от масла плечи шевельнулись. – Нет, не из тех… помнится, я спас тебя… Ксанча… Ты у меня особенная. И здесь, в Доминарии?