Мирка
Шрифт:
Отец Веселы красноречиво взглянул на жену: «Вот видишь, девочка, ты волнуешься, как они будут жить, а у мальчишки машина. В общем, у тебя слишком мягкое сердце. Ты боишься и беспокоишься, что Ярмила и дети умирают с голода, ну так смотри: у мальчишки машина».
Мама поняла: «Ты прав, Йозеф, я всегда попадаю впросак. Сколько же такая штука может стоить? Не меньше двух тысяч. Я бы считала себя ненормальной, если бы купила детям такую вещь. Ярмила, Ярмила, не ожидала я от тебя…»
— Этого Ярмила не должна была делать, — сказал старший Веселы почти про себя. — Черт возьми деньги, но… мальчишке этого не
— Папа, — решительно прервала его Мирка, — папа, понимаешь, Михал этот мотор выиграл в каком-то соревновании.
Она посмотрела на отца: поверил ли он? Однако в его лице ничто не изменилось, только глаза стали еще холоднее. Мирка искала помощи у матери. Вместо понимания она прочла в ее глазах упрек:
«Так ты знала, что у него мотороллер? Выиграл? Может быть, и выиграл, но мне все это не нравится».
— Он сегодня мне похвастался, — ответила она на мамин немой вопрос и тут же готова была дать себе подзатыльник: «Похвастался»… Ведь Михал совсем не хвастался, только так сказал. Ну и дубина я!»
Однако никто ее не слушал. Было ясно, что все думают о чем-то другом. Над столом нависла тяжелая холодная туча, и Мирку охватила гнетущая тоска. Ну почему они молчат?!
— Мама, а я все съел! — заявил Пепик.
МИХАЛ ВСКОЧИЛ В ТРАМВАЙ
«Михал вскочил в трамвай и уехал. Еще с площадки он наклонился, и я испугалась, как бы он не упал, — пола его плаща громко засвистела, как флаг, резко взвившийся на флагштоке. Он что-то кричал — что-то ужасное. Весь день он кричал на меня и говорил мне только неприятные вещи. Глаза у него горели, но при этом казалось, что в них стоят слезы. Люди оглядывались на нас, но мне было на все наплевать. Я видела только побледневшее лицо Михала, покрасневшие волчьи глаза, грязные, растрепанные волосы, лицо, искаженное дикой злобой и превратившееся в отвратительную маску, которую я не знала и не хотела знать и боялась.
Люди входили и выходили, здоровались и прощались, улыбались и хмурились, а я стояла не шевелясь, потому что боялась упасть. На этой площадке я поняла, что имеют в виду, когда пишут в книгах, что «сердце у него разрывалось от жалости».
Но человек — существо сложное. Я думаю, что в каждом из нас живет несколько различных существ. Одно такое мое существо, спокойное и деловитое, заслонило второе, злое и раздраженное, оно вело меня и вело в правильном направлении, потому что через минуту я стояла у реки. Стояла. Больше делать было нечего. Какая-то толстая гражданка, любительница сенсаций, назойливо расхаживала вокруг, размахивая сеткой, полной красных яблок. Очевидно, она думала, что я хочу прыгнуть в воду. А я смотрела на другую сторону, на карусель.
Вчера мы катались на ней с Даной. Когда темнеет, вода становится серой, черной и розовой, фонари отбрасывают на нее синие и желтые блики, а ты весело летишь на карусели по воздуху. Вот бы упасть с такой высоты в эти блестящие цветные омуты. По мосту проносятся поезда, музыка звучит та-ра-та-дзин-дзин, ветер свистит в ушах; я мечтала когда-нибудь прокатиться на карусели с Мишей. Мы были бы одни над городом. Гражданка с яблоками начала мне что-то рассказывать, и я заспешила прочь. Вода бешено блестела и манила, а я все время видела перед
Ох уж этот четверг! Мой несчастный день. Я обещала Мише, что поеду с ним за город.
Сегодня он снова ждал меня, сказал, что забросит мотороллер в гараж, а потом мы встретимся у железнодорожного моста в пять, когда я буду возвращаться с волейбола. Он хотел меня проводить и договориться о субботе.
— Ребята придумали кое-что умопомрачительное, вот увидишь, — сказал он мне.
Михал немного опоздал. Бабушка сердилась, мама кричала, Андулька плакала. Михал очень любит свою сестренку, больше, чем я нашего Пепика. Он заботится о ней, помнит все, что она рассказывает. Но это, может быть, потому, что Андулька умная девочка, а Пепик совсем обыкновенный.
Мы поднимались на гору, на Вышеград, и держались за руки. Но как только я это заметила, я тотчас отпустила руку Михала. Мы сели наверху, на скамейку. Светило солнце. Под нами проносились поезда. Они ужасно шумели, как дети, которые нарочно пытаются разозлить взрослых, чтобы те обратили на них внимание. Михал совсем обычным голосом сказал, что они договорились с ребятами о поездке.
— Уже точно? — спрашиваю я. — Ну, а на чем мы туда попадем — на поезде или автобусе?
Михал усмехнулся самодовольно; он был похож на киногероя, владевшего необыкновенной тайной.
— На машине, — сказал он.
— О Господи!
На вокзале засвистел паровоз, и я присвистнула тоже. Потом я рассмеялась. Ну должен же человек посмеяться над дурацкими остротами именно потому, что они такие дурацкие. Однако это не было шуткой. Михал начал рассказывать о Петре и его дяде, изворачивался как мог, но я сразу поняла, что они хотят совершить что-то скверное. Глупое, грязное и опасное.
Так я и сказала Маку, но он не хотел меня понимать. Я стояла на своем, и вот тут-то я и не могу вспомнить, как мы поссорились. Мне казалось, что я сплю и вижу страшный сон, что вот-вот я проснусь и увижу над собой белый потолок с золотистыми волнами реки, а из кухни услышу звуки радио. Но вместо этого я слышала, как кричит Мак:
— Иди, иди, жалуйся, ты предаешь ребят, потому что боишься! Ты трусиха!
А я сказала:
— Если вы хотите взять дядин автомобиль, то это все равно что вы его украдете, а я ничего не боюсь и вовсе не трусиха.
Мак смеялся, говорил, что я гусыня… что, собственно, может случиться? Я страшно разозлилась и стала бить его кулаками. Внезапно Михал побледнел, схватил меня за руки и прошипел в лицо, чтобы я сейчас же прекратила, иначе он меня поколотит. А потом рассказал мне все про мотороллер, чтобы меня еще больше разозлить… Нет, все было не так. Начала, собственно, я.
— Ну, а как дела с твоим мотороллером? — спросила я. — Наши все равно не верят, что ты его выиграл.
Ну и вид у него был! Он покраснел как рак. Я сразу сообразила, что здесь что-то неладное, что Мак боится, как бы наша мама не заговорила об этом с пани Бартовой.
— Ну, так что там с мотороллером, Мак? — Я его нарочно назвала Маком. Я все время называла его Мишей, чтобы он знал, что для меня он не только Мак, как для ребят, и я знаю, что ему это было очень приятно.