Мирка
Шрифт:
Мак наблюдал, как Мирка жонглировала сандалией.
У обоих было чувство, что они должны что-то сказать друг другу, но ничего смешного или интересного им в голову не приходило.
«Как странно, — подумал Мак. — Когда я сижу на машине и в руке у меня дрожит руль, мысли так и лезут в башку, и это не какие-нибудь там пустяки. А сейчас я словно рыбак, застывший над опустевшей рекой. Человек на машине чувствует себя хозяином мира, он несется, а девушка в страхе прижимается к его спине, — девчонки не переносят скорости!»
Михалу нравилось вместе с ребятами нестись на коньках против потока, и Мирка всегда испуганно просила: «Не езди, Миша, не езди, там во льду вырублены проруби». Она не понимала,
— Мирка, ты не лазишь по деревьям?
— В этом году в лагере у меня был такой сорванец мальчишка, для него работникам профсоюзов не мешало бы держать специальный отряд сторожей. Однажды влез на сосну, а слезать не хочет. Я забралась еще выше и заставила его спуститься. Старший вожатый прочитал мне лекцию, что я поступила неправильно, сказал, что это было непедагогично. — Мирка сделала такую мину, что Михал рассмеялся. — А я все равно думаю: главное, что мальчишка внизу… Послушай, а как вы там устроились у бабушки?
Михал махнул рукой.
Бабушка, как монумент, сидит в кресле, без устали рассказывает, как ее единственная дочь обманула все ее надежды: вышла замуж за рабочего, а тот взял да и умер. Он сделал это назло бабушке, чтобы испортить ей остаток жизни. Теперь они хотят въехать к бабушке со всем своим хламом, со светлой мебелью, без кроватей, без комода, дочь должна ходить на работу, а внука отдали в ФЗО. На задние фасады домов выходят окна кухонь, ванных и лестниц. Когда-то там по утрам появлялись завитые головы бабушкиных соседок, и по запаху, который струился в гулкий колодец городского двора, можно было судить, какой образ жизни они ведут. Во время войны бабушка видела со своего кресла, как противоположный дом внезапно приподнялся и потом тихо осел, только после этого раздался такой грохот, что бабушка на неделю оглохла. Она рассказывает об этом Михалу, а он ждет, что она еще добавит: «И во всем этом…» — махнет рукой, но Михал все равно знает, что она хочет сказать: «…виноват Барта».
— Это ужасно тяжело, Мирка. Если не плачет мама, то ворчит бабушка. Иногда им на помощь приходит тетя, потом они плачут все вместе. Им не угодишь. На днях я навел дома порядок, хотел порадовать маму, а она начала плакать. Тебе это понятно?
Мирка с радостью погладила бы Михала по руке. Но, пожалуй, это неприлично, ведь они уже совсем взрослые люди. Иногда, когда она слушает с мамой какой-нибудь хороший концерт, ей кажется, что она раздваивается, что начинает видеть и чувствовать вещи, о которых раньше не имела понятия, и внезапно ее охватывает страх, что с последним взмахом дирижерской палочки все это исчезнет. Она осторожно смотрит на маму и на окружающих: все сидят словно окрыленные, словно приготовились к полету; на мамином лице она замечает следы того же нежного страха, того блаженного ужаса, который охватывает людей при виде прекрасного. Лицо Михала сегодня по-детски простое, мужественная твердость владыки скоростей отступила перед беспомощностью. Мирка смотрит на него, она с радостью погладила бы его руку, — это было бы такое же чувство прекрасной хрупкой печали, как на концерте: еще минута, еще несколько тактов, и очарование исчезнет.
— Пойдем куда-нибудь, — предложила Мирка.
— Мирка, может, ты хочешь мороженого?
— Ты что, с луны свалился, Мак? Так транжирить деньги!
Мирка отказывалась не потому, что не любила мороженое, и не потому, что ужасно любила экономить. Она представила себе, как войдет в кондитерскую или даже в кафе, сядет на пластмассовое кресло, и глядя на ее дешевые цветные бусы, все сразу поймут, что она еще совсем девчонка. Девушка в черном платье и в белом
— Миша, пойдем, я покажу тебе, что стало с нашей улицей, хочешь?
СТАРАЯ УЗКАЯ УЛОЧКА
Старая узкая улочка была опутана металлической сеткой трубчатых лесов. Украшенные орнаментом фронтоны и фасады, причудливые карнизы и широкие резные ворота — все это исчезло под лесами, старая улочка стала еще уже и темнее. Она пронзительно пахла замазкой, пылью строений, предназначенных на слом, известью, бензином, свежей древесиной и олифой.
Бронзовую мемориальную доску, укрепленную на одном из домов в честь неизвестных бойцов, погибших 6 мая 1945 года, прикрыли суровым полотном.
Мирку она волновала с незапамятных времен.
Как могло случиться, что умерли четыре человека, никто их не ищет, никто не знает, как их звали, откуда они были родом — ну просто ничего. Эта безвестная смерть пугала девушку, казалась ей более жестокой.
Судьба этих неизвестных бойцов наполняла ее сочувствием и печалью. Она стояла возле мемориальной доски в почетном карауле и представляла себе, как они лежали здесь, за баррикадой, с винтовками, готовыми к выстрелу. Медленно и очень долго рассветало. Утром они приняли бой и погибли. Может быть, они были молодыми, а может быть, это были и не чехи; возможно, эти люди спешили домой, и смерть настигла их за баррикадой чужого города. Напрасно кто-то ждал их, а кто-то, может быть, и сейчас о них вспоминает. Были ли они друзьями или познакомились в бою…
Вечером по улочке проходил фонарщик. За годы, которые он провел, зажигая фонари, он сам стал похожим на фонарь, который ранним сумеречным утром недовольно и медленно угасает. Мирке казалось, что его лицо тоже светилось мутным и каким-то призрачным светом, — взрослые говорили, что это от алкоголя. Мирка не верила этому и с интересом наблюдала, как фонарщик подсовывал длинную палку под стекло фонаря. Горелка фонаря сначала начинала дымиться, через минуту, трепеща, разгоралась, как сердцевинка василька, а фонарщик шел дальше, и лампа светилась колеблющимся светом.
Во дворе университетской библиотеки в углу стояла статуя студента. Ей рассказывали, что он защищал Старый город от шведов во время Тридцатилетней войны, что и во время Майской революции баррикада стояла на Карловом мосту, да и революция 1848 года не обошла стороной эти места. Но все эти войны и революции не вязались с тишиной и покоем их улочки, и Мирка про себя думала, что, возможно, это неправда. Однако она была доброй девочкой и не хотела портить взрослым настроение, а поэтому внимательно слушала их повествования.
— Посмотри, он совсем пустой. Вон там наши окна, над ними ваши. Как грустно!
— Мирка, но теперь у вас квартира гораздо лучше. Я не понимаю, почему это люди так привязаны к старым улочкам?
— Все получили квартиры далеко на окраинах. — Мирка с тоской огляделась. — Это уже не наша улица.
— Но ведь дом еле держался еще до нашего переезда в Моравию, даже галерею пришлось подпереть балками, потому что она покосилась.
— Я думала, мы сможем сюда вернуться, но мама не хочет. Говорит, здесь квартира была меньше. Да еще из-за Пепичка, чтобы ему было вдоволь солнца и воздуха, как будто здесь ему этого не хватало.